Ябеда

— Тася, что там у тебя происходит? Опять отчим? Мама?

— Хуже, Амели… Гораздо хуже…

Бессовестно глазею, как в лучах солнца играют мышцы на спине Геры, как улыбка то и дело касается его тонких губ, и понимаю: вот он, закон подлости в деле! Отчего-то природа всегда награждает негодяев неземной красотой, а таким, как я, достается вполне заурядная внешность…

— Таська, я сейчас с ума сойду! Ну же, не молчи!

И я рассказываю все: о жизни в доме Мещерякова и дружбе с Милой, о своём долге Турчину и сумасшедшем Гере, о том, как ушибла дверью лоб, и о том, как прямо сейчас не могу оторвать взгляд от придурка. Правда, последнее списываю на поиски родимого пятна. Хотя кого я обманываю?

Амели слушает — молча, внимательно. А потом, как я и думала, помогает возвести в куб мои проблемы.

— Дурацкое пари! — вспыхивает девчонка. — А ты, Таська, прямо магнит для шизиков! Вот скажи, зачем Турчину знать, где у Геры родинка?! И как вообще он собирается проверить, правду ты сказала или соврала?

— Да Арик и так знает, — обреченно вздыхаю. — Мила рассказала, что лет до десяти ее брат и Савицкий хорошо общались и даже вместе ходили в одну секцию по плаванию.

— Понятно! — фыркает подруга. — Получается, Турчин просто издевается над тобой.

— Выходит, так. Амели, что мне делать? Этот псих Савицкий даже слушать меня не стал!

— Так какого черта, Тася, ты таращишься на него сейчас?! Пока он кулаками машет, дуй в его комнату и попытайся найти хоть какую-нибудь зацепку: детские фотографии, карту медицинскую… я не знаю…

— Ты серьезно? Думаешь, стены в спальне Савицкого завешаны фотографиями его голого зада?

— Почему сразу зада? — хихикает Амели. — Родинка под брюками — это ясно. Но разве она не может…

— Ой! — вскрикиваю слишком резко и чересчур громко, когда Савицкий пропускает удар. Знаю, что это не мое дело, и вообще мне ни капли его не жалко! Будь моя воля, я сделала бы из Геры отбивную! Но разве глупому сердцу объяснишь? Да и не каждый день видишь, как чей-то кулак сталкивается с человеческим телом.

Амели моментально смолкает, а две пары любопытных глаз мгновенно находят небольшое окно в мою каморку и без труда замечают меня. Но если Щеглов уже в следующую секунду теряет ко мне всякий интерес, то Савицкий зависает. Стискивает губы в тонкую полоску и крепче сжимает кулаки. Его отточенные движения вмиг становятся вялыми и заторможенными, зато глаза наливаются кровью.

— Кажется, я только что подписала себе смертный приговор, — усмехаюсь в трубку, но от окна не отхожу. Да и какой смысл теперь прятаться? Тем более, Гера наконец отводит от меня взгляд и начинает неистово дубасить Щеглова.

— Что опять стряслось?! — пищит Амели.

— Ничего особенного. — По сравнению с тем, с какой яростью Савицкий сейчас наступает на Щеглова, я отделалась слишком легко.