Я тебя помню

Это прикольно, учитывая, что заснули мы часа в четыре утра, а может, и позже.

Падаю обратно на кровать, довольно потягиваясь и припоминая самые сладкие ночные мгновения.

Какая она была… Вкусная, открытая, наивно-доверчивая… И жадная. Тоже наивно. Так сладко распахивала глаза, когда я играл с ней, удивленно-удивленно! Словно никогда до меня ничего подобного не делала… А, может, и реально ничего… Надо бы, как будет удобный момент, расспросить ее про этого бывшего… Хотя, судя по Катиной неловкости в кровати, он — тот еще урод, не умеющий правильно зажигать женщину. А уж в случае с Катей это вообще преступление, потому что ее и зажигать не надо: только тронь — уже горит!

Значит, вообще дурак косячный, этот ее бывший. Может, такой же ученый, как и она. Что-то из разряда додиков, подающих надежды… И ничего, блять, кроме надежд…

Но это во мне уже злость говорит и ревность. Глупая и бессмысленная, но в полный рост ведь присутствует!

Не хочется даже думать, что она с кем-то другим в кровать ложилась, что кто-то другой ее…

Блять, все.

Выдыхай, Кит. Не навороти дел, а то чувствую уже, как просыпается фирменное кирсановское “моя, и не ебет”…

Катя появляется из-за шкафа, в том же самом халатике, который я вчера с нее сдирал так грубо. Надо же, не порвал… Теряю хватку…

Она улыбается мне, и эта неловкая улыбка торкает, заставляет сердце стучать бешено.

— Проснулся? — Катя оглядывается на кухонный стол, — а я овсянку… Ты любишь овсянку?

— Ага… — хриплю я, а затем делаю рывок, тяну ее к себе за полу халатика, и Катя, не ожидавшая от меня такой подставы, с тихим вскриком летит вперед, прямо ко мне в руки.

Ловлю ее, быстро переворачиваю на живот, наваливаюсь, стягивая ворот с плеч.

— Ник, боже, Ник, ну что ты… Ник… — она возится подо мной, пытается оглянуться, отжаться от матраса, но я не пускаю, принимаюсь мягко покусывать беззащитные плечи и загривок, урча, словно мартовский кошак. Не знаю, откуда во мне это, но тормознуть не могу и не хочу, так сладко…

Катя, еще чуть-чуть попищав про овсянку, которая остынет, вскоре замирает и судорожно выдыхает.

Вижу, как расползаются мурашки по коже, от этого зрелища, ее такой офигенной отзывчивости, еще больше завожусь, а, учитывая, что утренний стояк никто не отменял, Катя очень быстро понимает, к чему все идет.

Понимает и… Не сопротивляется. Покорно склоняет голову, расслабляется.

Это доверие, мягкое и нежное, сводит с ума, я уже не могу и не хочу быть осторожным, задираю халатик, скольжу пальцами по влажной промежности, ощущая дикий восторг от происходящего.

— Катя… Катя, Катя, Катя… — ее имя — самый крутой афродизиак. Произношу, и башню рвет!

Гладкая внизу, красивая… Мокрая.

Наваливаюсь сильнее, раздвигаю послушные ноги и одним длинным движением вхожу.