Я тебя поймаю

Любуюсь, блин! Сейчас я ее поставлю в айфон и сразу же позвоню Севе. Но почему-то не двигаюсь с места. Где-то в глубине души просыпается совесть. За ней — раскаяние.

«Лиля — единственная мать, которую ты знала. И Светка с Мишкой — самые родные», — внушает мне совесть папиным голосом.

Тяжело поднявшись с постели, чувствую себя опустошенной. Будто душа умерла… На ватных ногах подхожу к туалетному столику и, достав из вазочки свои волшебные «печеньки», снова возвращаюсь в кровать.

«Пусть завтра мне удастся вырваться из дома и уехать к Севе!» — загадываю я, еще не зная, что меня поджидает за поворотом.

14

Сева

Я быстро прихожу в себя после операции. Опять знакомый «Нейрон» — клиника, где проходят лечение бойцы «Секиры». Все тот же персонал и улыбчивые бабульки-санитарки.

— А где мой телефон, Васильевна? — спрашиваю толстую бабищу, входящую в палату с завтраком. — Мне бы его найти в личных вещах.

— Так никакого сотового с тобой, касатик, не было, — вздыхает она. — Я как раз тебя принимала. Вещи все вон в гардеробе лежат. Но куртка сзади кровью залита. Ее б в чистку отдать. Скажи родным, когда приедут…

— Нет у меня родных, — усмехаюсь криво.

— Не помнишь их, или поругались? — насторожено интересуется Васильевна. — Вроде твой отец приезжал, когда ты тут в последний раз лежал. Или я путаю?

Серые глаза-сканеры ощупывают подозрительно. Естественно, Васильевна все помнит в точности. Только для порядка прикидывается овцой, чтобы в любой момент успеть включить заднюю. Должность такая… Человек маленький, а башка — как компьютер. Из таких вот старушек получаются отличные свидетели. Ни одной детали не упустят.

— Все верно, — киваю невесело. — Вот только все пустое, Васильевна… Меня никто не искал? В палату не ломился?

— Так ты тут лежишь под чужой фамилией, Всеволод Юрьевич! Ты же Гаранин у нас. А записали тебя как? Дергайкин!

— Это тоже наша фамилия, — смеюсь тихонечко. — Родовая. По деду…

— Ну, так не знала я… думала, шифруешься. Давай тебя бульончиком покормлю, Севочка…

— Я сам, Васильевна, — прошу твердо. — Ты мне только подушки подложи поудобней.

Чувствую, как заскорузлые крепкие руки торопливо подсовывают подушки. Сажусь, стараясь меньше двигать перебинтованной шеей. Бомбануло меня знатно. Теперь как гусь лежу, с белой шеей. И Тайка моя в Париже страдает. А я ей даже через Сеньку передать привет не могу. Хлебаю бульон с яйцом и пытаюсь сообразить, что делать дальше. В ближайшее время меня отсюда не выпишут. Да и Таечка приехать не сможет. Во-первых, ее ко мне не отпустят, а во-вторых, сам не хочу. Ни к чему девочке видеть меня полудохлым. Пусть думает, что ее жених красив, умен и удачлив. А не вот это полосатое чмо с раненой шеей.