Я тебе изменяю

– В другой раз, дорогая, – с улыбкой ответил Рудольф и, поцеловав руку Риммы Феликсовны, вышел из кухни.

Мать Глеба тут же направилась за ним. Пока они прощались в прихожей, Ланской заложил руки в карманы брюк и принялся смотреть за окно. Все это было… странным. Нет, он вовсе не был против того, чтобы его мама общалась с кем бы то ни было. Просто ему ведь с детства внушалось, что для нее отец Глеба был всем. А когда его не стало – этим самым «всем» стал сам Ланской.

– Тебе стоило позвонить, – повторила Римма, вернувшись через пять минут.

И Глеб, не успев подумать о том, что спрашивает, вдруг выдал:

– А как же отец, мама?"

"Вопрос, хоть и заданный скорее растерянным, нежели резким тоном, прозвучал для нее хлестко, как пощечина, заставив вздрогнуть.

Этот же самый вопрос она сама себе задавала годами. Каждый раз, когда кто-то из мужчин оказывал ей знаки внимания. Каждый раз, когда ей делали комплимент, даже самый обыденный и скромный. Каждый раз, как кто-то пытался за ней ухаживать…

«А как же Андрей?» – спрашивала она сама себя и от чувства стыда хотелось провалиться сквозь землю, перестать существовать… Все казалось: даже простым взглядом на другого мужчину она предает мужа. Предает все, что их связывало. Предает то, что было для нее свято…

Но сейчас впервые… впервые за эти тридцать с лишним лет никакого стыда не было. Как не было и угрызений совести.

Римма попыталась воскресить в голове образ мужа: таким, каким она его помнила. Таким, каким он отпечатался в ее сознании после всех этих лет, когда все, что ей оставалось – это перебирать старые фото, впитывать в себя безмолвные картинки, потому что так страшно было однажды забыть… Забыть и не вспомнить, как он выглядел. Как говорил. Как звучал его голос…

И вот теперь впервые лицо Андрея расплывалось перед ней, словно написанные чернилами строки под воздействием пролитой на них воды. Она не могла вспомнить ни его глаз, ни его улыбки, ни его голоса…

Всего того, что годами составляло смысл ее существования наравне с Глебом.

И нет, ей не было за это стыдно. Впервые за много лет она хотела жить. Хотела так отчаянно, что с глубины души поднялась гневная волна протеста: как смеет сын упрекать ее? Как может напоминать об отце так, словно она совершила преступление?

Захотелось по привычке схватиться за сердце, издать несколько жалостливых охов, чтобы Глеб снова забегал вокруг нее, засуетился, забыв о своих словах…

Но что-то помешало ей так поступить. Что-то заставило сойти с привычного пути и честно отстаивать то, на что считала себя вправе…

– Отца давно нет, – сухо заметила она в ответ. – А я есть. И я хочу жить…

Глеб неверяще качнул головой, словно даже слышать не хотел то, что она ему говорила.

– Но столько лет… ты говорила…

Действительно, говорила.