Изобличитель. Кровь, золото, собака

Девицы научаются перехватывать мужские взгляды и понимать их значение очень рано, гораздо раньше мужчин, так уж они устроены… Я ведь не безразлична вам, правда?

– Я и подумать не мог… – сказал он, запинаясь. – Вы казались неприступной, как мраморная статуя…

– А между тем я живая, – сказала Ванда, и ее глаза лучились искренностью, они были прекрасны, заставляя сердце Ахиллеса колотиться, как набатный колокол. – И люблю вас по-настоящему. И не безразлична вам, я это читаю по вашим глазам… – Она придвинулась совсем близко, положила Ахиллесу руки на плечи. – Я гордая, кровь предков, сами понимаете, – но время шло, а вы никак не давали мне понять о своих чувствах. В конце концов я не выдержала и решила объясниться сама… Я ведь не упала в ваших глазах? Как-никак героиня великой русской поэзии однажды поступила точно так же, – и считается «милым идеалом»…

– Ну что вы, Ванда, – сказал Ахиллес, чуть задыхаясь. – Вы были и остаетесь для меня символом чего-то чистого, нежного…

– Тогда поцелуйте меня, – сказала она, опустив длиннющие ресницы."

"Он подумал, что непременно выругает себя. Потом. Если выругает. А сейчас… Ванда и в самом деле была ему далеко не безразлична, и чувства к ней сплелись в причудливый клубок, не вполне понятный ему самому. Он чуть наклонился, прильнул к ее губам, и весь окружающий мир исчез, осталась только девушка, закинувшая руки ему на шею, тесно прижавшаяся, доверившая ему теплые и нежные губы.

Очень быстро Ахиллес убедился, что все сплетни о гусаре, да и болтовня великовозрастных гимназеров были выдумкой. Целоваться Ванда не умела совершенно, это понимал даже он, с его довольно скромным опытом. И цепенел от нежности, крепко обнимая ее уже с некоторой смелостью, которой она не сопротивлялась.

Наконец они слегка отстранились друг от друга, и Ванда спрятала лицо у него на плече.

– Я поступила правильно? – спросила она прерывающимся шепотом.

– Совершенно правильно, – шепнул Ахиллес.

Ванда тихонечко рассмеялась:

– Ну вот… А сколько пришлось бы ждать, прежде чем ты, медведь бесчувственный, понял всё и сам сделал шаг навстречу? Может быть, невероятно долго…

– Прости, – сказал Ахиллес. – Но я и подумать не мог… Такая честь не каждому выпадает…

И снова были поцелуи – долгие, жаркие, Ванда пыталась закрепить полученный урок, шептала всякие милые глупости, то упрекая его за толстокожесть, то каясь за то, что так долго носила маску обладательницы острого язычка. Опять чуть отстранившись, заглянула ему в лицо и произнесла тихонечко:

– Хочешь, я буду твоя? По-настоящему? Мне, конечно, страшновато чуточку, но я твердо решилась, и отступаться не собираюсь.