Изобличитель. Кровь, золото, собака

 – Офицер не имеет права жениться ранее двадцати трех лет, иначе придется уходить в отставку. Старые правила. У морских офицеров все еще сложнее…

– Вот не знала, – сказала Ванда, но сейчас же повеселела. – Значит, твои замыслы простираются настолько далеко? Ой, как приятно слышать…

– Если ты не против.

– Конечно не против. – Ванда поцеловала его в щеку. – Значит, ты хотел меня предупредить как благородный человек? Положительно, я от тебя в восхищении… Знаешь что? Если рассудить, это ничего не меняет. Все равно мне учиться в гимназии еще год, а два месяца – это такой пустячок…

Ахиллес хотел ее обнять, но она выскользнула из объятий, приложила палец к губам, глядя лукаво, обещающе:"

"– Нет, на этом мы свидание и закончим. До сумерек осталось не так уж много времени. Мне еще нужно проследить, что прислуга покинула дом, чтобы не получилось никаких недочетов… Пойдем?

Они проделали в обратном направлении путь по извилистому тоннелю из деревьев и кустов. По дороге Ванда заботливо сняла с колышка продырявленный платочек, убрала в ридикюль, покосилась смешливо:

– Не нам одним это убежище известно, нужно подумать и о других…

До ворот сада она шла с ним рядом олицетворением сплошного благонравия – держала под руку в полном соответствии с правилами этикета и пылких взглядов уже не позволяла. С мимолетной, вполне приличной улыбкой попрощалась с ним и направилась прочь к повороту с аллеи. Ахиллес не смотрел ей вслед, чтобы не выдать себя взглядом перед кем-нибудь из знакомых – они попадались. Но все равно казалось, что каждый встречный обо всем догадывается по его лицу, и он придал себе самое нейтральное выражение, какое только мог. Душа была на седьмом небе, и с этим ничего нельзя было поделать…

Глянув на часы, он пошел к Троицкой, где можно было встретить извозчика, следовало поторопиться – впереди еще было много приготовлений…

…В сумерках он неторопливо подходил к дому Лесневских – увидел издали на подоконнике второго этажа горящую лампу под сиреневым колпаком. Зашагал к калитке возле ворот – в отглаженном Артамошкой летнем белом кителе и шароварах, в начищенных сапогах, придерживая у левого бедра «дедовское оружие». Остановился у калитки, прислушался. Стояла покойная вечерняя тишина, прохожих на улице не было, только поблизости, по перекрестку, справа налево промчался извозчик-лихач[56] с несколькими седоками, залихватски выводившими:

– И за бо-орт ее бросает в набежавшую волну!

Судя по всему, загулявшая компания катила прямиком в ресторан на пристани, показалось, что он различил бас поручика Тимошина и приятный тенор Бергера. Улыбнувшись чему-то, осторожно отворил калитку, ничуть не скрипнувшую.

Так же бесшумно притворил ее за собой, огляделся и прислушался.