Изобличитель. Кровь, золото, собака

Что-то такое ему смутно вспомнилось – кажется, Бергер рассказывал…

– И что все это значит? – спросил он. – Совершенно в духе индейских следопытов Купера…

Ванда повернула к нему прелестное личико, ставшее вдруг очень серьезным:

– Это такое укромное убежище, Ахиллес Петрович. О нем не все знают, но посвященным прекрасно известно: если на сучке красуется дамский платочек… или хотя бы клочок бумаги, никто уж не нарушит уединения пары, это считается крайне дурным тоном… Ну вот, мы и пришли.

– Значит, вы здесь уже бывали? – спросил Ахиллес, и ему стало неприятно от этой мысли.

– Честное слово, я здесь впервые, – лукаво покосилась на него Ванда. – Ахиллес Петрович, вы и представления не имеете, скольким благонравным девицам известно о местах, не имеющих к ним никакого отношения… Мне рассказали подруги – и об этом местечке, и об условном знаке…

Они и в самом деле оказались в нешуточной чащобе, на полянке диаметром аршин пять, плотно окруженной стеной деревьев и высоким, чуть ли не в рост человека, дикорастущим кустом меж ними. Звуки из сада сюда не долетали совершенно, даже далекая музыка больше не слышалась.

– И что же теперь? – спросил Ахиллес.

У него зародились определенные подозрения – но он боялся им верить: первая красавица гимназии, по мнению некоторых, первая расцветающая красавица города, с некоторых пор всерьез будоражившая его мысли и даже несколько раз снившаяся по ночам. Это было бы слишком нереально – неподходящие мечтания для подпоручика захолустного армейского полка, как он подозревал, с весьма унылыми перспективами на будущее…

– Что же теперь? – тихо повторила Ванда, приблизилась к нему почти вплотную, обдав нежным, неуловимым ароматом духов. – Милый Ахиллес Петрович, неужели вам нужно что-то объяснять? Я люблю вас, – сказала она просто. – С очень давней поры, с тех самых пор, как мы впервые танцевали на балу в Дворянском собрании. Честное слово, это не очередная детская влюбленность, которыми частенько страдают гимназистки. Я уже достаточно взрослая, чтобы разобраться в своих чувствах и отличить очередной всплеск симпатии от чего-то настоящего. Я люблю вас по-настоящему, по-взрослому, всерьез. С того самого бала. Только пришлось прятать чувства за вечной иронией, за острым язычком – такое часто случается и с девицами, и с мужчинами, вы ведь знаете…

Она говорила совершенно серьезно, никаких сомнений не оставалось.

– Ванда, я и подумать не мог… – сказал он в совершеннейшем сумбуре чувств. – Я привык ждать от вас только шуток и насмешек…

Ванда улыбнулась ему совершенно взрослой улыбкой:

– Это была маска, милый Ахиллес Петрович. Смею думать по некоторым признакам, что и я вам не безразлична.