Измена. Осколки нашей любви (СИ)

— Понадобились, — ну не могла же я врать прямо здесь, в регистратуре. — Я хотела ознакомиться с ходом лечения Алексея.

Игнатьева приподняла идеально подведённые брови, чем-то напомнив мне заведующую отделением Елену Павловну, примерно так же отреагировавшую на мою просьбу рассказать о лечении Лёшки.

Да они что, сговорились тут все?

— А… позвольте узнать причину вашего интереса?

— Извините? — заморгала я. — Ирина Васильевна, Алексей — мой сын. Какая ещё причина вам нужна?

Игнатьева кашлянула, покосилась на застывших у экранов компьютеров девчонок из регистрации:

— Конечно. Прошу прощения за неуместный вопрос. Нина Евгеньевна, мы можем поговорить с вами наедине?

Уже по тому, с какой безукоризненной вежливостью мне это было предложено, я понимала — разговор наш будет по большей части пустым.

Но моя тактика сейчас — привлекать к себе как можно меньше внимания. Что и без того было сделать не так уж легко.

Мы с Игнатьевой покинули кабинет, и по её напряжённым плечам и ненатурально ровной спине со сведёнными лопатками я понимала, что она готова встретить меня во всеоружии. Только бы не вздумала новыми вопросами меня забрасывать.

Впрочем, свой главный и непробиваемый аргумент я ей выложила. Других объяснений особенно и не требовалось.

— Видите ли, вся документация, связанная с лечением Алексея, находится в непосредственном ведении вашего мужа. Егор Михайлович никому не доверил бы вмешиваться… к тому же, вы должны понимать, случай в своём роде уникальный и предмет пристального внимания. На основе имеющихся документов планируется диссертация и наработки по патентованию нескольких препаратов. Всё это очень непросто и…

— Ирина Васильевна, меня не интересуют ни диссертации, ни патенты. Меня интересует здоровье моего собственного сына.

Кажется, она не ожидала от меня такой настойчивости. Конечно, все привыкли видеть во мне мать спасённого ребёнка, с обожанием заглядывавшую в рот его спасителю и всем причастным. Ни слова поперёк, во всём послушна и готова пойти на любые условия, только бы с сыном всё было в порядке.

— Нина Евгеньевна, боюсь, без прямого одобрения Егора Михайловича мои руки целиком и полностью связаны. Тут необходимо его одобрение, Даже в случае с вами.

Она искренне посчитала, что и эту откровенную чушь я проглочу…

Мы стояли посреди пустовавшего коридора, а за окнами снова хлопьями валил снег. Беззвучно и неотвратимо.

И так же беззвучно что-то внутри меня ломалось и лопалось.

Должно быть, терпение. И желание играть по чужим правилам.

Впервые в жизни я планировала схитрить. Осознанно и на сто процентов намеренно.

Ни малейшего сомнения не возникло.

Потому что от моей хитрости сейчас, возможно, зависела жизнь моего сына.