Исключительно твой

Видно, слова отца все же сделали свое дело. Затронули нужные струны. Нельзя этому поддаваться. Ведь на то у него и расчет.

— Почему же? Смутило.

Что-то в голосе Афины заставляет меня резко обернуться и заглянуть ей в глаза.

— Извини. Я не осуждаю.

— А по-моему, да. — Ну вот. Я не ошибся. Аж холодок по коже от ее ледяной улыбки, которая непонятно как сосуществует вместе с просочившейся в голос горечью. — Извини, если не дотягиваю до твоих стандартов.

Еще раз улыбается и, крутанувшись на каблуках, шагает прочь. Нагоняю ее у двери. Обхватываю тонкую талию. Губы в волосы шепчут:

— Глупости не говори. И не смей ко мне спиной поворачиваться. Я же так не делаю.

Ни в прямом смысле. Ни в иносказательном.

Веду вверх по груди, касаюсь пальцами бьющегося на шее пульса… А она кошкой тычется лицом в мою ладонь. А она шепчет жарко, касаясь пересечения линий сердца и жизни губами:

— Я просто очень боюсь.

— Чего?

— Что они разлучат нас.

— Кто они? Ну! Кто?

— Не знаю. Твои родители, традиции, чужой наговор…

— Что ж ты совсем в меня не веришь? Я этого не допущу. Я люблю тебя. Тебя одну. Никого больше."

"Говорю, а на самого так накатывает, что дышать нечем. Афина ловит мои пальцы губами, впускает в рот. Трется задницей о стояк, высекая искры из глаз, а изо рта — хриплые надсадные вздохи.

— Дверь!

Идем не разлепляясь. Проворачиваю замок. Рву юбку вверх. Касаюсь обнаженного бедра. Чувствую страшную дрожь, охватившую ее тело, и как она проходится обжигающе горячим языком по моим разбитым костяшкам, слизывая кровь.

— Что ты со мной делаешь?

— Люблю…

— Тогда люби сильнее!

— Это невозможно, — улыбается, я ее улыбку пальцами обвожу, а свободной рукой расстегиваю пуговички на блузке. Пальцы трясутся, как у пацана. Чертыхаюсь. Прикусываю взявшуюся мурашками холку.

— Еще как! Мне мало.

Розовые соски под пальцами твердеют, ежатся. Распластав руку, сжимаю грудь. Девичью совсем. Упругую, дерзкую. Влажными от ее слюны пальцами провожу вверх по бедрам. Афина со стоном прогибается. Такая чувственная и отзывчивая.

«Ты, наверное, в курсе…» — прокатывается в ушах голос Коваленко.

— Марат! Стоп. У меня же месячные.

— Ох. Прости, — шепчу, наклонившись к уху. — Что-то меня совсем кроет. — Дрожу как осиновый лист, с большим трудом подавляя в себе вспышку ревности, лишь усилившую желание. Прав отец. С невинной женщиной… безопаснее для собственной психики. Может, поэтому испокон веков именно это считалось нормой.

— Ну что ты? Что ты… Иди ко мне.

Афина разворачивается. Касается губ своими и ведет пальчиками по шее. Туда-сюда, успокаивая. А стоит мне расслабиться, осторожно расстегивает мой ремень и уверенно оттесняет к столу.

— Что ты делаешь?

— Помогаю тебе избавиться от напряжения.

Опустившись передо мной на колени? Хреновый способ.