Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Конечно же, как и все остальные, переживала, волновалась. Во-первых, очень хотелось, чтобы побыстрей завершилась эта неприятная допросная неизбежность. Во-вторых, все больше и больше устрашало само слово – «допрос». Или мы действительно преступники? К тому же уж очень много разных, порой противоречивых слухов ходит в лагере об этом сером здании.

После обеда, когда мы возвращались из столовой, мама увидела шагающего впереди знакомого ей офицера, который «снимал допрос» с нее, побежала следом, заискивающе заговорила с ним:

– Товарищ начальник… Товарищ начальник, вот тут – моя дочка… Она пришла. Помните, я вам о ней говорила? Пожалуйста, вызовите ее на допрос побыстрее. Не задерживайте здесь нас долго, прошу вас. Пожалуйста…

Высокий, сухопарый, похожий на Дон Кихота офицер нехотя остановился, с недовольной гримасой выслушал маму, искоса взглянул на меня, неловко ожидающую в сторонке, ответил сухо:

– Вызовем, когда это потребуется. И… и не беспокойте по пустякам занятых людей.

Он еще раз окинул меня взглядом, цепким, пронизывающим. Мне почудилось в нем презрение. Ну что же! Проглотим и такую пилюлю. Собственно, этого и надо было ожидать. Как я злилась в тот момент на маму! Мне казалось, что своими бесконечными приставаниями к этим «занятым людям» она еще больше унижает меня, и без того униженную. Но теперь думаю – а может, именно эта ее «надоедливость» и явилась результатом того, что моя фамилия тоже оказалась в ближних списках.

Я долго не могла заснуть, поэтому сразу услышала сквозь полудрему произнесенную от порога барака свою фамилию."

"– Здесь! – перехваченным от волнения голосом произнесла я и, прихватив одежду, неуклюже спустилась в темноте вниз. Ко мне приближалось по проходу красно-желтое пламя факела. Я увидела в отблесках света молодое, строгое лицо, солдатские погоны.

– Вы будете Вера Павловна Федорова?

– Да, – ответила я с прыгающим возле горла сердцем.

– Одевайтесь и следуйте за мной.

С трудом сдерживая противную, мелкую дрожь, я натянула на себя юбку, надела свитер, наскоро пригладила волосы. Проснувшаяся от наших голосов мама сразу заволновалась:

– Почему вызывают ночью? Разве нельзя подождать до утра? – Она тоже принялась торопливо одеваться. – Я пойду с тобой!

Солдат бесстрастно заметил: «Вам нельзя. Вызывают ее одну. Вы оставайтесь здесь».

Мама окончательно расстроилась. Она хватала меня за руки дрожащими пальцами, сбивчиво говорила что-то про осторожность и осмотрительность.

Солдат, покачивая факелом, смотрел на нас и вдруг улыбнулся: «Да что вы так волнуетесь, мамаша? Ведь не маленькая же она».

Ах, не понимал, видно, солдат, что вот это-то обстоятельство больше всего и волновало мою беспокойную «мамашу». Да и меня, признаюсь, тоже.