Ищи меня в России. Дневник «восточной рабыни» в немецком плену. 1944–1945

Как же – «дочка» явилась! Вынудили-таки притопать, голубушку!

Пока мы шли до барака, мама рассказывала: в лагере народу – по меньшей мере тыща. И почти все – бывшие «восточники». Пока дойдет моя очередь до допроса – пройдет столько времени! Ей самой как-то повезло – вызвали на третий день. Правда, они с Зинкой почти все время торчали возле комендатуры. Теперь надо постараться, чтобы и меня пропихнуть побыстрее. Она тут знает одного начальника, вот ужо попросит его…

– Не надо никого ни о чем просить! – сердито сказала я маме. – Когда сочтут нужным – тогда и вызовут. И пожалуйста, не суйся ты к каждому со своей «дочкой», не делай из меня посмешище. И так уже все смотрят как на дурочку. Просто людей стыдно.

Мама, конечно же, сразу разобиделась, напустила на себя, как только она одна умеет, высокомерно-неприступный вид. А мне и так тошно. Все время мучает, не дает покоя одна мысль. Ведь Зинаида сказала, что допрашивающих особенно интересует вопрос о связи с полицией и с гестапо. С гестапо у меня, естественно, ничего общего не было и быть не могло. А вот с местной грозз-кребсовской полицией…

Должна ли я сказать, что несколько раз присутствовала при допросах в полицейском участке в качестве долметчерин – переводчицы? Сколько раз меня туда вызывали? Кажется, три… нет, – четыре. Первый раз это было в усадьбе у Бангера, когда Бовкун обвинил в краже хозяйских сапог поляка Яна. Второй раз – в полицейском участке при допрашивании беглецов Николая, Ивана и Сергея… Третий – опять там же – при выяснении пропажи часов у поляков. И четвертый… а четвертый – в усадьбе молодой фрау Кристоффер, при допросе «восточницы» – роженицы по поводу смерти недоношенного новорожденного младенца… Боже мой, сколько же за моими плечами грехов, если можно считать грехами вызовы меня деревенским вахмайстером в качестве долметчерин! Следует ли назвать это «связью с полицией»? Сочтут ли те, кто будет меня допрашивать, это преступлением? И если сочтут – что тогда?

Нет, я, пожалуй, ничего не скажу им. Просто умолчу – и все. Не заставят же меня говорить насильно, не станут же, в самом деле, тянуть за язык? Значит, решено – о «связи с полицией» я – ни гугу… А об остальном – пожалуйста, – выложу все, как «на духу», как «на исповеди».

…Кажется, вернулась с допроса Руфина – возле двери слышится ее взволнованный голос, а также сбивчивые возгласы Полины и Катерины (я пишу на своем «верхнеярусном» ложе). Ничего себе, сколько они ее там продержали! Ведь ушла еще утром, а сейчас уже около трех часов пополудни.

25 марта

Меня вызвали на допрос сегодня ночью (вернее, прошедшей ночью). Вчера, не в силах находиться в бездействии в душных лагерных стенах, я тоже почти весь день проторчала в толпе репатриантов возле серого здания комендатуры.