Темный инстинкт

Мещерскому стало муторно от своих догадок: какие же они все-таки, эти женщины… Он покосился на Кравченко, но тот ел с невозмутимым видом.

После ужина (все разошлись по комнатам очень рано) приятели взяли машину и навестили охрану в сторожке.

Толку из разговора с этой публикой не получилось. Удалось только узнать, что количество сторожей увеличено:

""Наше частно-охранное предприятие усилило комплекс мер по обеспечению безопасности клиентов, — нехотя процедил один из камуфлированных качков. — В ночное время мы будем патрулировать территорию на транспорте.

Ужесточается пропускная система. Да не беспокойтесь вы, наша фирма зря деньги не получает!""

На эту наглую похвальбу Кравченко ничего не ответил.

Только презрительно глянул на камеру, укрепленную на заборе. В дом они вернулись в начале двенадцатого. Поднялись к себе. После душа Мещерский внял обстоятельному рассказу друга о результатах визита к Сидорову. Затем поделился собственными впечатлениями. Потом они глубокомысленно помолчали, а потом…

— Вербовали вы друг друга топорно, — изрек Мещерский, когда Кравченко уже нежился в постели. — Грубая работа. Два сапога пара вы с этим местным Казановой, Вадя, вот что. И это ваш хваленый профессионализм!

— Я получу от него все, что мне надо, — Кравченко приподнялся на локте.

— Ты лучше думай о том, что он от тебя намеревается получить. И как эту информацию использует, — наставительно продолжил Мещерский. — Ты стал крайне легкомысленным и беспечным. Видимо, твой прежний опыт, Вадя, ну подзабылся, что ли, — это я мягко еще говорю, заметь.

— Не учите меня жить. — Кравченко притворно зевнул, но по его виду стало ясно: задели его за живую струну. — Замотался я сегодня. Ты б, Серж, Сидорова видел, когда он так мне с апломбом: «Так настойчиво мне никто себя еще не предлагал». Ишь ты, можно подумать, что к ним по таким делам агентура косяком прет!

— Они не любят этого слова, Вадя.

— А мне-то что? Не любят! Теперь вон конфидентами стали обзывать. А мне начхать — как ни зови, все это дерьмо, — Кравченко откинулся на подушки. — Нет у них ничего по этому делу путного и серьезного. Ферштейн? И быть не может. Потому что с конфидентами из этого круга туго.

А точнее — ни хрена у них никого нет.

— Ну, у твоих бывших коллег, наверное, больше возможностей по таким делам? — усмехнулся Мещерский.

— Я о них и их возможностях вспоминать к ночи не хочу, — Кравченко снова зевнул. — Еще приснятся в кошмаре.

— И все же будь поосторожнее теперь с этим опером, — назидательно предупредил Мещерский. — Вы вступили в весьма специфические отношения, так что…

— Не читай мне нотаций.

— Так что я бы желал, чтобы ты в конце концов не оказался в дурацком положении, друг мой, — елейным голосом закончил Мещерский.