Темный инстинкт

 — Кравченко кое-что и так уже понял, и еще его поразило, как обреченно и устало Зверев произнес это уже ставшее здесь привычным словечко «хаос». — Это в ту ночь, ну, после выстрелов, она вас так.., приласкала? А я думал, что все не так будет.

— Думали? — Зверев смерил собеседника взглядом. — Обо мне многие, знаете ли, думают. Это прямо удивительно, насколько моя скромная персона тревожит чужие мысли. Прежде письма на телевидение пачками приходили. Женщины все писали одинокие, девицы: «У вас па-атрясающий голос, я много думала о вас». Да, Вадим, бывало и такое… Ладно, все прошло-миновало. И осталось только то, что осталось.

— Мне казалось, она любит вас.

— Алиса? Ну да. Вернее, именно так ей кажется. Но видите ли, верить тому, что ей кажется, — пустое дело.

Она же у нас патологическая лгунья.

— Как это? — Кравченко насторожился.

— А так. Лжет всегда, во всем и всем, даже себе самой.

Она с детства жила в мире своих фантазий. Потом выросла, но за их рамки так и не вышла. Из таких женщин романистки выходят — разные сопли с сахаром сочиняют, а у нее таланта нет. А не врать она уже не может — это уже инстинкт, твердо усвоенный рефлекс.

— Я не понимаю вас, Григорий Иванович.

— Я сам прежде не понимал. Потом дошло. Она вам про Альберто Сорди рассказывала?

— Да.

— Очень характерно для нее. Выдумывает про него разные небылицы. Например, всех уверяет, что он едва не разрушил брак Феллини с Мазиной, в которую влюбился потому, что они с ней были ровесниками.

— Да, что-то в этом роде помню. И что же?

— Все ложь. Но она сама в это страстно пытается верить. А все потому, что… Когда нет ничего своего за душой, приходится выдумывать своего собственного героя.

А еще ей кажется, что я похож на Сорди и поэтому в меня стоит влюбиться.

— Она плачет вон там, — Кравченко кивнул на окна зала. — Это тоже ложь, по-вашему?

Зверев молча глотнул из бутылки. Потом они оба увидели падающую звезду — она чиркнула по небосводу, как мел по черной доске, и погасла, утонув в озере за верхушками сосен.

— Эта девчонка неравнодушна только к одному-единственному человеку, но она никогда в этом не признается даже самой себе. — Зверев потер подбородок с упрямой ямочкой. — И этот человек — моя сестра. Прежде девчонка ее боготворила, теперь ненавидит, но это одно и то же чувство, только с другой стороны.

— Она ненавидит Марину Ивановну? — Кравченко нахмурился. — За что?

— За то, что понимает — ей никогда не стать такой, как моя сестра. Прежде, в детстве, когда Алису спрашивали, на кого она хочет быть похожа, она отвечала: «На папину жену Марину». Что ж, не сотвори себе кумира — мудрейшая истина. Дети вырастают, и, когда им становится ясно, что кумир — это кумир, а они — это всего лишь они, идола своего хочется сбросить с пьедестала.