Темный инстинкт

— Ну-ну, а когда он почил, так сказать, что же вы тогда не захотели все узаконить? Или ты хотел, а она не очень?

— Я не хотел! Я! Потому что… — Корсаков вдруг запнулся. — В общем, в моей жизни многое уже изменилось.

— И что же изменилось?

— Я не буду отвечать на этот вопрос.

— Чтой-то вдруг? А если я бланк заполню и конвой вызову?

— Да вызывайте! Вызывайте, ну! Идиот! — Глаза Корсакова сверкнули. — Только учти; это тебе так не пройдет — невинного человека в камеру бросать. Совсем оборзели! Попробуйте арестуйте меня, я.., я голодовку объявлю, и пока в камеру не войдет судья или прокурор и не скажет, какие есть доказательства моей вины в том, что я не делал, я…

— Ладно, потише ори. Зачем ты сюда заявился, если у вас со Зверевой все давно закончилось?

— Мы по-прежнему друзья. Она так хотела. А друзья имеют правило приходить на помощь в трудную минуту.

— Неужели? Как сентиментально. И у кого же из вас эта трудная минута настала? Кто кому помочь собрался? — Сидоров достал из кармана пачку сигарет и щелкнул зажигалкой. — Ей четвертый муженек надоел? И ты решил помочь избавиться?

Корсаков хрустнул пальцами. На лице его отразилась борьба: он решался сказать что-то, видно, очень для себя важное.

— В сентябре, только не сейчас, а.., два года назад, — он снова сглотнул, — в сентябре в автокатастрофе…

— Ну что в автокатастрофе?"

"— На двадцать третьем километре Ленинградского шоссе погибла моя жена Корсакова Наталья Николаевна, — он опустил голову. — И мой двухлетний сын. Они ехали в Шереметьево на такси встречать меня. Ваню не с кем было дома оставить, и Наташа думала.., что я буду рад.., рад его увидеть. Поэтому и взяла с собой. А в них врезался дачник на «Москвиче» — у него стало с сердцем плохо прямо за рулем и… Там все погибли: и мои, и таксист, и этот старик… Все. В ГАИ мне потом сказали — несчастный случай. Судьба. А я их не дождался в аэропорту — думал, не приехали встречать, поймал частника и по Ленинградке до Москвы,.. А там авария на шоссе. «Скорая» с мигалкой. Я вышел — там пробка была на дороге, вышел посмотреть и.., и увидел, как их забирали. У Наташи все лицо было осколками изрезано, я ее сначала даже не узнал. А сын… — он закрыл лицо рукой.

В кабинете повисла гнетущая тишина. Сидоров затушил сигарету — раздавил о стол, точно таракана. Бросил окурок на пол. Он прятал глаза.

— Сентябрь для меня такой месяц.., тяжелый. Я себе места не нахожу. — Корсаков говорил теперь словно сам с собой. — Все думаю: почему такое со мной случилось?

Именно со мной? За что? А Марина — она понимала, как мне больно… Вернее, не понимала, но все равно хотела помочь. Вполне искренне. И она позвала меня, ну чтоб я не был один, сам с собой в этом сентябре. И я был рад, что она меня сама позвала.