Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

И его месть будет не тихой. Она будет громкой, прямой и очень, очень болезненной.

Что ж. Пусть попробует. Мне не привыкать.

Шаги по песку казались громче, чем треск молний за спиной. Я повернулся к выходу, спиной к униженному зверю в профессорской мантии. Пустошь внутри урчала удовлетворенно — победа была чистой. Без крови. Без Нави. Только анатомия и презрение к тупой силе. Доволен, старик? Теперь знаешь цену своей «дисциплине»?

Воздух взорвался — болью. Удар в спину молниями. Сотнями раскаленных бичей святого света, сплетенных в один карающий кнут. Он ударил не в тело — в душу. В саму суть любого мага.

— А-А-АРГХ! — с моих губ сорвался крик боли. Спина вспыхнула адским огнем. Кожа, мышцы, кости — все горело очищающим пламенем Громова. Он не просто бил. Он карал. Как еретика. Как тварь. Используя мою спину, мое доверие к хоть каким-то правилам…

Пустошь внутри не взревела. Она вскипела.

Холод. Абсолютный. Бездонный. Затопил нервные пути, сжигая боль, как бумагу. Я не упал. Не согнулся. Развернулся. Медленно. Сквозь завесу белого плазменного гнева, что продолжал жечь мантию, испаряя ткань и кожу под ней.

Громов стоял в стойке. Локоть висел сине-багровой сосиской, лицо перекошено от боли и бешенства. Но правая рука была вытянута. Пальцы — когти, изрыгающие потоки священной энергии. Его глаза пылали торжеством подлеца.

Студенты замерли. Кто-то ахнул. Кто-то отвернулся. Большинство смотрело с восторгом ужаса. Учитель только что ударил ученика в спину. Такой позор ему не простят, и если он выживет, более тут работать не будет. Впрочем, теперь шансов выжить у него нет — Упырева подобное точно не простит.

— Честь… дисциплина… Профессор? — мой голос перекрыл треск молний. — Хороший урок. Позволь ответить.

Я не стал читать заклинаний. Не стал парить или жестикулировать. Просто взглянул на его искалеченную руку. Точнее, на пространство вокруг нее.

Кость, пытавшаяся срастись под напором воли Громова, рассыпалась в пыль. Как пересушенная глина. Мышцы размотались кровавыми лентами. Кровь испарилась черным дымком. Рука от локтя до кончиков пальцев перестала существовать за мгновение. Была — и вот ее нет.

Громов завыл. Не от боли — от ужаса. Он смотрел на культю, из которой сыпался пепел. Его священный свет вокруг меня дрогнул, померк.

— Теперь спина, — прошептал я.

Пустошь среагировала. Вакуум. Абсолютный. Мгновенный — исчезновение воздуха за его спиной. Физика рванула его вперед, как тряпичную куклу. Он полетел ко мне, беспомощный, с лицом, искаженным немым криком.

Я не стал уворачиваться. Встретил. Коленом. В солнечное сплетение.

Воздух вырвался со свистом. Он рухнул на песок, скрючившись, задыхаясь. Его аура «непобедимого боярина» развеялась, как дым.

Я наступил. Сапогом. На шею. Не давя. Просто прижал.