Индульгенция. Без права на ненависть. Часть 5

— Ты опоздал, Раздоров, — он спустился с возвышения, его шаги оставляли глубокие отпечатки на песке. Толпа студентов расступилась, образуя коридор страха. Не передо мной. Перед ним. — Думаешь, твои утренние… подвиги… дают тебе право игнорировать расписание? Что ты особенный?

Он остановился в двух шагах. Пахло потом, сталью и озонированной магией. Его аура — грубая, силовая — давила, пытаясь согнуть. Пустошь внутри лениво зевнула.

— Так получилось, профессор, — ответил я ровно, глядя на него чуть свысока. Рост позволял. — Был в студенческом совете. Решал насущные и важные для меня вопросы. Дела рода и все такое. Вы же не хотите, чтобы я игнорировал их?

Его скула дернулась. Мой спокойный тон, отсутствие страха — это было хуже открытого вызова.

— Не умничай, выродок! — он плюнул почти мне под ноги. — Тут учатся маги. Воины. А не ходячие катастрофы! Твоя «особая» сила — это грязь из Нави! Она не имеет ничего общего с настоящим искусством боя! С дисциплиной! С честью!

Он повернулся к студентам, развел руками, как проповедник:

— Видите? Он даже встать в строй не сможет! Не способен работать в команде! Потому что он — одиночка! Убийца! Его место не здесь! Его место — в клетке или на плахе!

Слова били по толпе. Кто-то зашелся в одобрительном шепоте. Кто-то потупил взгляд. Ну а кто-то — не будем показывать пальцем на Мранных, — откровенно скалился, предчувствуя скорую драку.

Громов ловил их страх, их неуверенность, раздувая их, как кузнец мехи. Он пытался меня изолировать. Унизить перед теми, кого должен был учить. И его бесило, что не все на это ведутся.

Пустошь внутри заурчала. Не ярость. Раздражение. Как от назойливой мухи.

— Профессор, — голос мой стал тише, но резал гул толпы, как лезвие. Все замерли. — Вы так красноречиво говорите о силе… о дисциплине… о чести.

Я медленно обвел взглядом студентов, потом вернул его на Громова. В его черных глазах заплясали чертики бешенства. Но слова — это только слова. Пустое сотрясения воздуха.

Я сделал паузу, давая напряжению достичь предела.

— Может, докажете? — улыбка тронула мои губы. Холодная, ироничная. — Прямо здесь. Прямо сейчас. Покажите этим «настоящим магам», на что способен боярин боевых чар. Без команд. Без тройки. Один на один. Докажите, что ваша… дисциплина… сильнее моей грязи.

Тишина стала абсолютной. Даже дыхание замерло. Вызов. Прямой. Публичный. Ученика — учителю. Серого мага — боярину света.

Громов аж посерел. Потом — багрово покраснел. Жилы на шее надулись, как канаты. Его аура рванула наружу — волной грубой силы, от которой песок взвихрился, а ближайшие студенты шарахнулись назад.

— ТЫ… МАЛЕНЬКИЙ… НАГЛЫЙ… ЧЕРВЬ! — рев его сотряс барьеры. Человеческое в нем исчезло. Остался только взбешенный зверь в броне.