Империй. Люструм. Диктатор

То обстоятельство, что Цицерон открыто поддерживал убийц его приемного отца, его как будто вообще не касалось. Он лишь задавал вопросы. Как скоро он должен отправиться в Рим? Как обращаться с Антонием? Что сказать ветеранам Цезаря, многие из которых околачиваются вокруг его дома? Как избежать гражданской войны?

Цицерон пребывал под сильным впечатлением от этих бесед.

— Я прекрасно понимаю, что в нем увидел Цезарь, — он обладает хладнокровием, редким в его возрасте, — говорил он мне. — Из него может получиться великий государственный деятель, если только он проживет достаточно долго.

Но не такими были люди, окружавшие Октавиана. В их числе были старые военачальники Цезаря, с холодными, мертвыми глазами закоренелых убийц, и несколько высокомерных юнцов, из которых выделялись двое: Марк Випсаний Агриппа, молчаливый, излучавший слабую угрозу даже во время отдыха, еще не достигший двадцатилетия, но уже убивавший в войнах, и Гай Цильний Меценат — чуть постарше его, женоподобный, хихикающий и бесстыдный.

— Эти мне вообще не любопытны, — сказал о них Цицерон.

Только однажды я смог достаточно долго наблюдать за Октавианом. Это случилось в последний день его пребывания в тех краях, когда он пришел к нам на обед вместе с матерью, отчимом, Агриппой и Меценатом. Цицерон пригласил также Гирция и Пансу — вместе со мной набралось девять человек. Я отметил, что юноша ни разу не прикоснулся к вину, что он молчалив, что его бледно-серые глаза перебегают от одного собеседника к другому, что он слушает внимательно, будто пытаясь закрепить все сказанное в памяти. Атия, которая могла бы стать прообразом статуи, изображающей совершенную римскую матрону, была слишком благопристойной, чтобы на людях высказываться о государственных делах. Однако Филипп, явно хвативший лишку, становился все говорливее и к концу вечера заявил:

— Что ж, если кто-то хочет знать мое мнение, то я думаю, что Октавиан должен отказаться от этого наследства.

— А кто-то хочет знать его мнение? — прошептал мне Меценат и закусил свою салфетку, чтобы заглушить смех.

Октавиан повернулся к Филиппу и мягко спросил:

— Что же заставляет тебя так думать, отец?

— Если позволишь говорить откровенно, мальчик мой, ты сколько угодно можешь называть себя Цезарем, но это не делает тебя Цезарем, и чем больше ты приблизишься к Риму, тем это будет опаснее. Ты и вправду думаешь, что Антоний возьмет и передаст тебе все эти миллионы? И с чего бы ветеранам Цезаря следовать за тобой, а не за Антонием, который начальствовал над одним из крыльев войска при Фарсале? Имя Цезарь — мишень у тебя на спине. Тебя убьют прежде, чем ты проделаешь пятьдесят миль.

Гирций и Панса кивнули в знак согласия.