Император Пограничья 8

И знаете… — она понизила голос, нервно сжав руки. — У девочки словно часть памяти стёрта. Она помнит, как шла с карточкой, помнит очередь, но не помнит момент, когда карточка исчезла. Как будто её… заморочили.

Девушка слегка побледнела, произнося последние слова, а в голосе прозвучала тревога смешанная с неуверенностью — всё-таки новоявленный Менталист ещё сомневался в собственных выводах.

Я отложил ложку, внимательно посмотрел на девочку.

— Как тебя зовут? — спросил я мягко.

— Маша…

Я встал из-за стола, присел на корточки перед девочкой, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Маша, посмотри на меня. Ты в безопасности, никто не будет ругать. Просто постарайся вспомнить — что было после того, как ты встала в очередь?

Девочка нахмурилась, пытаясь сосредоточиться.

— Я стояла… Впереди была тётя Глаша… Потом…

Она замолкла, растерянно моргая.

— Не помню…

— Попробуй ещё раз, малышка. Не торопись.

Я очень осторожно коснулся её сознания Императорской волей, не приказывая, не давя, а просто подталкивая. Давая опомниться и успокоиться.

Глаза девочки расширились. Она что-то вспомнила.

— Был дядя! — выпалила она. — Худой такой, молодой! Глаза странные будто прозрачные. Подошёл, попросил подержать карточку… Сказал, что хочет посмотреть… Я дала, а он… он…

Маша нахмурилась, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание.

— Он что-то сказал… одно слово… Забудь! Во! И я всё забыла!

— Я не ошиблась? — уточнила Анфиса. — Не зря же вас отвлекла?

— Ты молодец, — похвалил я девушку. — Ты мне очень помогла.

Похоже, в Угрюме появилась крыса, И похоже, эта крыса ещё и маг.

Глава 11

Он никогда не любил своё имя. Иуда. Какая мать назовёт так ребёнка? Его мать назвала. Словно проклятие наложила с первого дня жизни, обрекла на предательство и ненависть окружающих. Представлялся он всегда Ульяном — это звучало обычно, не вызывало брезгливого оскала на лицах собеседников.

Мать никогда не скрывала, что он был ошибкой. Плод случайной связи с человеком, которого она презирала. Каждый взгляд, каждое слово источали яд. «Иуда, принеси воды», «Иуда, убери за собой», «Иуда, исчезни с глаз моих» — эти фразы врезались в его память острее любых побоев. А побои были. За разбитую чашку, за громкий смех, за само его существование.

В детстве сверстники травили его с особой жестокостью. «Крыса идёт!» — кричали они, завидев его на улице. Камни летели в спину, плевки — в лицо. Он научился драться раньше, чем читать. Научился ненавидеть раньше, чем любить. К десяти годам его сердце превратилось в кусок льда, а душа — в выжженную пустыню.

Воровать он начал рано. Сначала еду — выживать как-то надо было. Потом деньги. К пятнадцати освоил все воровские премудрости: вскрывал замки, резал кошельки, обчищал карманы зазевавшихся купцов.