Пороки и их поклонники

Он – с застенчивым любопытством. Она – тоже с любопытством, но беззастенчивым.

Он думал – жаль, что Манька не такая!

Она думала – жаль, что до компьютерного отдела так близко, все разузнать не успею!

* * *

Телефон ей удалось утащить рано утром.

Ее охранники бдили не слишком усердно – куда она могла деться из запертой на все замки квартиры на десятом этаже, да еще без штанов, в рубахе и трусиках!

Всю ночь она ходила мимо них – как будто в туалет. Однажды она читала в романе, что так нужно отвлекать внимание. Десять раз достаешь из кармана то спички, то сигареты, а в одиннадцатый раз – пистолет. У нее не было в кармане пистолета. Только два билета на поезд.

Она, дурочка, надеялась, что ей удастся спастись и спасти мальчика! Разве от них спасешься? Даже тетя не спаслась, а она была намного сильнее.

Каждый раз, когда Маша проходила, охранники разражались первобытным весельем. Им нравилось, что она так их боится – вон в сортир каждые полчаса бегает!

– Смотри, не добежишь! – кричал один, самый веселый. – Весь пол нам изгадишь!

Она стояла в туалете, за хлипкой дээспешной дверцей, гадко захватанной руками, и прислушивалась – так, что в ушах звенело.

Они смотрели телевизор – футбол, разумеется, а потом весельчак подходил к дверце и колотил в нее. Дверца сотрясалась и стонала.

– Эй, чего там у тебя?! – кричал он радостно. – Запор, может? Подмогнуть, может?!

От страха и унижения мутилось в голове – она знала, что будет дальше, но деваться ей было некуда. И они знали, что деваться ей некуда.

Она открывала дверцу, и весельчак жирными пальцами хватал ее за грудь, больно.

– Отпустите, – просила Маша и вырывалась, а он все не пускал, лез под рубаху и там тоже щупал, отвратительно, мерзко.

Она начинала плакать, молча, стиснув зубы, и весельчак налегал на нее еще сильнее.

Ей казалось, что от него воняет, хотя вовсе не была брезгливой, медсестра пятнадцатой горбольницы, первой хирургии!

Она знала, что они не станут ее насиловать – это не входило в их планы, по крайней мере, пока, – но все равно до смерти боялась жирных пальцев и унижения, которое било в виски, застилало глаза.

Она могла бы сидеть в своей комнате – на полу лежал матрас, грязный, в коричневых пятнах и буграх свалявшейся ваты, но нужно “приучить” их к тому, что она все время ходит мимо.

Она вырывалась и лягалась и однажды лягнула его довольно сильно, потому что он вдруг озверел и ударил ее – не по лицу, по шее, так что она грохнулась на колени и некоторое время стояла на четвереньках, тяжело и натужно дыша."

"– Тихо там! – крикнул второй из комнаты. – Не слышно ни хрена! Отстань от нее, Витек, сдалась она тебе!

– Лягается, зараза, – пожаловался Витек над ее головой.