Играй!

Даже если этой влюбленности тоже суждено окончиться разбитым сердцем, она дарила тепло.

И боль.

– Почему сразу влюбился? – ворчливо ответил вопросом на вопрос Теодор. – Почему чуть что, так сразу влюбился?

– Подростки чаще всего страдают из-за любви, – невозмутимо пожала плечами мама.

Теодор ужаснулся. Неужели кто-то всерьез так думал?

Тот факт, что он действительно страдал из-за любви, прошел как-то мимо.

– С чего ты вообще взяла, что я страдаю?

И даже если это была правда, не обязательно было подтверждать мамины опасения.

– Ну, сейчас семь вечера, а ты валяешься на полу своей комнаты, а не гуляешь где-нибудь в центре со своими дружками, ты поздоровался со мной сегодня три раза вместо одного, ты отказался от ужина…

– Мам! – возмутился Теодор. – Ты не предлагала мне ужин!

Женщина удивленно округлила рот и хлопнула себя по лбу.

– Точно, вот что я забыла спросить! – со смешком проговорила она. – Ну так что, будешь ужин?

Теодор надулся, соскребая себя с пола и с топаньем направляясь к двери.

– Буду! – с вызовом ответил он, и первым спустился вниз. С мамой ему можно было почувствовать себя маленьким. Пусть она и не знала, какие проблемы на самом деле волнуют его сейчас, у нее словно была способность подсознательно его от них закрывать. Когда ты маленький, все кажется простым и понятным. А Теодору этого очень не хватало.

Чтобы все стало немного проще и понятнее.

Почти всю ночь он не мог сомкнуть глаз, снова и снова проигрывая сегодняшний день в голове, раздумывая над тем, как ему лучше поступить. Он чувствовал себя мухой, застрявшей в паутине, которая дергала лапками в панике, а выбраться все равно не могла, потому что выхода не было.

Он вспоминал, как Кристофер смело открылся ему тогда, в кабинете психолога, вспоминал его бледное испуганное лицо и решительно горящий взгляд на следующий день после того, как он впервые заявил о своей ориентации. Вспоминал его смех – он всегда смеялся так громко и заразительно. Кристофер был таким романтичным, что наверняка мечтал о какой-нибудь возвышенной любви, которую не в подростковых фильмах показывают, а описывают в классических романах, и Теодор посмел неуклюже и невежественно вмешаться в это.

Разрушить это.

Он вспомнил даже Адама, воспоминания о котором задвинул так глубоко, что сейчас с трудом мог воссоздать его лицо в памяти. Как бы поступил Адам? Адам всегда был искреннее, чем он, маленький и бойкий, как какой-нибудь боевой шпиц. Но при этом он был добрее и мягче Теодора. Ласково звал его «Тео», когда тот снова выходил из себя, одним этим успокаивая бурю в груди. Теодор помнил, как восхищался им, помнил, как разбит был, когда Адама забрали, заставив их оборвать все связи друг с другом.