Играй!

Единственное, что его волновало, это Теодор, Теодор, Теодор.

Просто не покидал его мысли.

И эмоции, которые он вызывал, были настолько противоречивыми, настолько волнующими, что Кристофер серьезно уже рассматривал вариант начать принимать успокоительное.

Хоть и понимал, что чувства это не успокоит.

* * *Теодор чувствовал себя до унизительного разбитым. Наверное, он впервые был потерян настолько, что и не задумался о том, как выглядел. Кажется, отражалось что-то на его лице, потому что даже мама поинтересовалась, все ли у него в порядке. Тот только кивнул, прежде чем подняться в свою комнату и, развалившись на кровати звездочкой, уставиться в потолок.

Кристофер думал, что причина этой лжи заключалась в том, что Теодор его стыдился. Он настолько, черт возьми, был непорочен, что даже в чужих ошибках умудрялся видеть лишь собственные недочеты, не допускал и мысли о том, что это Теодор просто настолько трус и мудак, что готов солгать, только бы не быть уличенным в собственной слабости.

И его бы не волновало это так сильно, если бы Кристофер сразу сложил вину на него.

«Ты, подлец и негодяй, поигрался со мной, удовлетворил свои мерзкие потребности, а потом у тебя хватило наглости еще и солгать мне об этом прямо в лицо, какой же ты придурок, знать тебя не хочу».

Ладно, возможно, это бы волновало его так же сильно, но суть не в этом. Суть в том, что Кристофер подумал о другом.

Он подумал, что Теодор смолчал, потому что причина была в нем, в том, что он гей, в том, что изгой, в том, что участник этого дурацкого кружка, или черт знает в чем еще."

"И Теодор не знал почему, но ему так важно было, чтобы Кристофер не ощущал всего этого. Не ощущал себя причиной чужих ошибок. Столько лет он защищал его от остальных, но в итоге оказался не в силах защитить от себя самого.

Перед глазами вновь возникло лицо Кристофера, и Теодор мученически застонал, зарываясь в подушку и пиная ногами одеяло. Потом снова перевернулся, потом начал ерзать на постели так, чтобы закинуть ноги на стену, возился до тех пор, пока не упал на пол с глухим стуком.

Он не мог успокоиться. Не мог найти положение, при котором внутри бы перестало так болезненно ныть.

Дверь открылась, и потревоженная шумом женщина заглянула внутрь. Увидев сына на полу, она устало вздохнула и прошла внутрь, присаживаясь перед ним на корточки. Теодор поднял на нее глаза и вяло пошевелил пальцами.

– Привет, мам.

Женщина пристально рассматривала его, склонив голову к плечу.

– Ты влюбился, что ли? – с подозрением спросила она, и взгляд Теодора стал недовольным, но, вопреки его выражению лица, внутри все сладко сжалось. При слове «любовь» и всех производных от него в мыслях всплывал трогательный образ Кристофера.