Запутанная игра

Похоже, теперь я им не нравлюсь еще больше, если такое вообще возможно. Они будто подозревают, что я имею какое-то отношение к нападению на Колина.

Я пытаюсь не обращать на них внимания, отворачиваюсь и продолжаю идти, но внутри у меня все переворачивается. Особенно, когда я вспоминаю вчерашний вечер, когда Мэлис ушел, а я даже не попыталась его остановить.

На подобный исход надеялась какая-то часть меня? То есть я такая? Та, кто хочет жестокого возмездия любому, кто причинит мне боль?

С другой стороны, Колин такой же, как тот парень с остановки, который преследовал меня и хотел изнасиловать. Если бы у него был шанс, он забрал бы у меня все, что мог. Так что действительно ли мне стоит испытывать к ним жалость?

К концу второй пары стук в голове начинает утихать, и к моменту, когда я выхожу с третьего занятия, я снова чувствую себя человеком. Пока иду по кампусу, замечаю рядом с собой тень. Как и раньше, когда ко мне в аудиторию заявился Мэлис, я знаю, кто это, еще до того, как он заговаривает.

Я оборачиваюсь, и, конечно же, это Рэнсом.

Он засовывает руки в карманы и бросает на меня взгляд, отмечая синяки на моем лице.

– Как ты держишься? – спрашивает он. – После прошлой ночи.

– Я в порядке, – отвечаю я. – Утром немного болела голова, но сейчас уже лучше. – Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости нет никого, кто мог бы подслушать. Вокруг безлюдно, но я все равно понижаю голос. – Мэлису не следовало вмешиваться.

Рэнсом качает головой, бронзовые пряди его волос сверкают на солнце.

– Конечно, следовало.

Он смотрит на меня, и в его глазах мелькает какая-то эмоция, которую я не могу опознать.

– Потому что ты – наша ответственность. А мы не позволяем ранить тех, кто принадлежит нам.

Это напоминает мне о том, что сказал Мэлис прошлой ночью, когда прикасался к синякам и порезам на моей коже.

Прежде чем я успеваю открыть рот, Рэнсом проводит пальцами по моей ушибленной щеке, запечатлевает на ней поцелуй, а затем отступает на шаг.

– Береги себя, хорошо, ангел?

Он слегка кивает мне, прежде чем повернуться и уйти.

Я смотрю ему вслед, сдвинув брови так сильно, что становится больно. Он сворачивает за угол по дорожке, пересекающей кампус, вероятно, направляясь туда, где оставил свой мотоцикл, и когда он исчезает из виду, я открываю рот, как будто собираюсь окликнуть его.

Но нет. Вместо этого я чихаю.

Остаток пятницы и всю субботу до воскресенья я провожу в постели, мучаясь с простудой, которую подхватила, пока лежала без сознания на поле для гольфа, мокрая и замерзающая.

В воскресенье я все еще лежу, свернувшись калачиком, окруженная беспорядком, вызванным болезнью. По всей комнате разбросаны салфетки, которые не попали в мусорное ведро.