Идеальные разведенные

Но Леон ловко обхватывает мою талию и спиной прижимает к своей груди. Я трепыхаюсь, извиваюсь, но силы не равны, и мне приходится сдаться, на мгновение замерев в родных сильных руках.

— Агат, прости. Всё было по-настоящему. Я скучаю по тебе, — шепчет этот искуситель мне в ухо.

Не надо, не надо, прошу тебя, не рви мое еврейское впечатлительное сердце, ведь я тоже скучаю по тебе. А так быть не должно…

— Ничего не хочу слушать, отойди.

Еще несколько секунд Леон дышит мне в макушку, а потом разъединяет руки, и мне становится холодно.

Беру сумку, обуваюсь и выхожу в подъезд, прикрывая за собой входную дверь.

Весь день я как на иголках.

Меня бросает из крайности в крайность: я то ругаю себя, то жалею. Очень много думаю и вновь проигрываю в голове всё то, что мы наговорили друг другу. Сейчас, ближе к вечеру, понимаю, что из нас двоих полным неадекватом и тупицей выглядела я. Я действительно не умею вовремя закрыть рот и проявить женскую хитрость — промолчать. Ведь с самого пробуждения я вела себя неправильно: сначала накинулась на Леона с обвинениями, потом и вовсе выводила на эмоции. Моя бабушка всегда говорила, что еврейская женщина никогда не позволит себе лишнего: ни в разговорах, ни в поведении, она мудра и не поддается эмоциям. А я, видимо, на семьдесят процентов русская: эмоциональная, взрывная, чрезмерно импульсивная.

Рассмотрев ситуацию под другим углом, я делаю вывод, что именно я виновата в нашей сегодняшней ссоре.

На душе тяжелый камень, не дающий свободно дышать и существовать. Мне нужно срочно унять раздирающее чувство вины, поэтому сразу после работы решаю ехать к Игнатову.

Колочу в который раз в дверь, но мне опять не торопятся открывать дверь. Снова спит?

Заношу руку в очередном ударе, но дверь открывается, и на пороге возникает Леон с голым торсом.

Делаю невинную улыбочку и ангельские глазки, но Игнатов так странно на меня смотрит.

Он не зол, не обижен, он как будто … напуган?

— Привет! Пустишь? — пытаюсь протиснуться в квартиру, но Леон неожиданно преграждает мне путь. Его глаза мечутся, а сам то и дело оборачивается назад.

— Агата? А… ты что здесь делаешь? — чуть ли не заикаясь, спрашивает бывший муж, но впускать, кажется, не собирается.

— Слушай, я была не права и поэтому решила…

— Леон, а какое можно взять полотенце? Ой, здрасте… — перебивает меня до боли знакомый голос, который слышать в квартире Игнатова я не должна.

Я поворачиваю голову в сторону источника звука и вижу секретаршу Леона, вытирающую руки моим полотенцем.

Она застывает и впивается в меня взглядом.

Мы смотрим друг на друга, только ее глаза не выражают абсолютно ничего: в них штиль и, может, совсем немного удивления, в моих же — страшно представить, потому что свои эмоции я скрывать не умею.