Идеальные разведенные

— Подожди минутку, — подруга вскакивает в след за мной и сует мне в руки малышку.

Механически принимаю ребенка и наблюдаю, как Сашкины пятки скрываются за дверью.

И что мне делать с этой ПрЫнцессой?

Сажусь на место Филатовой в кресло и укладываю на колени ребенка, а в ладошке держу маленькую головку в желтенькой шапочке.

Разглядываю: редкие реснички подрагивают, а ее слегка сморщенная розовая кожа такая нежная, что я не могу устоять и провожу указательным пальцем по ее милому личику.

Усмехаюсь, когда в очередной раз убеждаюсь, что Юляшка — папина доча. По всем параметрам!

— Ну привет, будущая пловчиха!

Малышка смешно морщит носик и начинает кукситься.

— О-о-о, не ругайся! Это твой папаша так сказал, а не я! — еще не хватало, чтобы ребенок зашелся в истерике, когда я тут совершенно одна и панически не знаю, что делать.

Лучше бы я держала свой язык за зубами!

«Ты можешь просто замолчать?», «Агата, просто помолчи», «Иногда молчание — золото, слышала такое?», «Умей вовремя закрыть рот», — в голове слайдами советских диафильмов переключаются обрывки воспоминаний, когда при очередной ссоре Леон бросал мне в лицо подобные фразы.

После этого я дико обижалась и плакала, считая, что меня тупо затыкают.

Теперь мне самой себе хочется залепить рот пластырем или скотчем.

Боже, я действительно не умею вовремя заткнуться и не сказать какую-нибудь редкостную чушь.

Теплый сверток в моих руках начинает заводиться словно тепловоз, оглушая мои перепонки поистине не девчачьим криком, рвущимся из распахнутого беззубого рта. Юлия Максимовна пытается выдернуть свои ручонки из пеленки, плотно обернутой вокруг тельца. Я уже вижу, как показывается маленькая лягушачья лапка и впадаю в анабиоз.

— Где же твоя мамаша? — шиплю я и вскакиваю, начиная ходить туда-сюда и трясти ребенка.

Я надеюсь, что это выглядит, как укачивание, иначе в будущем мне не хотелось бы стать причиной ее нарушенного вестибулярного аппарата.

— Э-э-э, подруга, так мы не договаривались, — пытаюсь достучаться до заходящегося в истерики ребенка. — Я всё понимаю, жизнь — боль. Я и сама бы была не рада, чтобы за меня решали кем стать. Но давай ты будешь высказывать свои претензии не мне, а своим родителям, окей?

Мы же девочки, мы должны понимать друг друга, черт возьми!

Сирене Максимовне, видимо, претят подобные разговоры, и она разрывается нечеловеческим ревом.

Господи, Игнатова, что ты несешь?

Успокой уже ребенка!

Сейчас я готова взять грех на душу и придушить свою подругу!

Я поняла, что разговоры с Юлией Максимовной обречены на тот же успех, что и с ее родным невыносимым папашей, поэтому решаю что-нибудь спеть.