Рим – это я. Правдивая история Юлия Цезаря

Моя ярость, мое нутро требуют продолжать охоту, но разум подсказывает, что прощение, так или иначе, обеспечит мне спокойствие в последние годы жизни: я хотя бы на время развею легенду о несокрушимости Цезаря. Никому не под силу бороться с легендами. Надо сделать все возможное, чтобы о враге не сложилось мифа, в который можно поверить, в котором можно черпать надежду. Без мифа нет надежды, а без надежды враг побежден. Ради этого я прощаю Цезаря здесь и сейчас, но запомните мои слова: почему вы не имеете права презирать этого Юлия Цезаря?

Сулла на мгновение умолк и сделал добрый глоток вина. Потом поставил кубок на стол напротив ложа и пристально посмотрел в глаза Долабелле, а затем Помпею:

Второе судебное заседание

Цезарь разбирал исписанные папирусы, лежавшие на столе у представителей обвинения. Краем глаза он видел, что его друг, сидевший справа, внимательно изучает публику.

– Людей очень много, – заметил Лабиен. – И позвали их не мы.

– Ты бы предпочел, чтобы их было меньше? – рассеянно полюбопытствовал Цезарь, просматривая записи.

Лабиен помедлил, прежде чем ответить:

– Нет, не ошибаешься.

Цезарь оглянулся: Долабелла восседал в середине зала, готовый к выступлению; судьи во главе с Помпеем также расселись по местам, а его жена, мать и сестры, сидевшие среди публики, смотрели на него со смешанным чувством восхищение и тревоги. Цезарь приветствовал их легким кивком и слегка вымученной улыбкой: он окончательно помирился с матерью, но боль от предательства все еще терзала его сердце. Он понимал, что на первом заседании мать предала его, страшась, что он навлечет на себя гнев Долабеллы; но поскольку тот в любом случае собирался поквитаться с Цезарем после суда, мать полагала, что следует постараться как можно сильнее опорочить его. Непростая задача. О том, чтобы добиться осуждения, больше никто не думал. Но, несмотря ни на что, Цезарь все еще питал какую-то надежду и страстно желал поединка с Долабеллой – пусть и словесного, – который предстоял ему в то утро.

– Гортензий встает, – предупредил Лабиен.

Цезарь наблюдал за защитником, все еще погруженный в свои размышления: примирение с Корнелией было полным. Она простила мужа, несмотря на то что он усомнился в ней. Во время суда Корнелия была его опорой, целительным бальзамом и источником силы.

– Ты все уже точно решил? – спросила жена на рассвете, помогая ему надеть тогу. – Собираешься наброситься на Долабеллу?

Юная жена посмотрела на него, нахмурив лоб.

– Не понимаю, каким образом, – искренне призналась она.

– Именно так, сегодня вернется твой настоящий Юлий Цезарь. Храбрый, смелый, которого ты любишь. Тот, кто вступился за тебя перед Суллой. Но сегодня я поквитаюсь с его хищной собакой, с Долабеллой.

– Да защитят тебя боги.