Я тебя куплю

Беру курс к своему сейфу, на автомате памятью пальцев набираю код, открываю. Коснувшись холодного металла, закрываю глаза и выдыхаю. Кончики пальцев начинает колоть. Мышцы руки сводит судорогой. Возьму ствол — и поставлю крест на всем, что сделала для меня медсестричка. Но иначе не могу. Допекли!

Хватаю пушку, быстро заряжаю, кайфуя от ее тяжести в руке. Дергаю затвор, кладу указательный палец на спусковой крючок, захлопываю сейф и возвращаюсь наверх.

Шагая мимо ошалелой охраны, скриплю зубами. Парни только и успевают подносить запястья ко рту, сообщая обо мне. Но никто не задерживает. Взгляда боятся. Знают, что в таком состоянии любому черепушку прострелю.

Врываюсь в гостиную, где замечаю лишь размытые силуэты брата, Адель, гребаного Глеба. Однако одна фигура четкими гранями выделяется на фоне остальных. Поднимаю ствол, целясь точно промеж его глаз. Он не дергается, даже слабо улыбается.

— Камиль! — бросается ко мне брат.

Я ногой захлопываю дверь и перевожу пушку на него.

— Отойди, — шиплю. — А то шлепну.

— Отойди! — рявкаю, вынудив брата застыть. Опять целюсь в господина Чеховского. — Признайся, ты приехал, чтобы меня за собой в могилу утянуть? Ты хоть понимаешь, что сделал? Ты только что убил меня! — рычу, не замечая, как дрожит собственная рука. — Она ушла от меня разбитой, преданной! Она не вернется! Я не верну ее, чтобы не стать стыдом этого ангела!

— Камиль, убери оружие, — устало вздыхает Адель, опустившись в кресло. — Или стреляй уже. Ничего не изменится. Наш отец и так покойник. Может, даже милость окажешь ему.

Черт! Сука! Змея! Стерва! Точно в цель попадает. Пуля — избавление для Чеховского от мук. Мгновенная смерть. Да еще и от моей руки, чтобы преставиться с твердым убеждением в своей правоте.

Нет, он не имеет на это права. Пусть смотрит, наблюдает, видит, что стало со мной, когда он отвернулся от меня. Человек, чью фамилию я мечтал гордо носить, дать ее своей жене, детям. Человек, которого я называл папой, позже отцом.

Но ведь я Асманов. Сын жалкого, бездушного слабака. Слово в слово помню. Десять лет они отравляли меня. Пора уважить господина Чеховского, доставить ему удовольствие.

Я медленно опускаю ствол и, продолжая смотреть ему в глаза, требую:

Она на мгновенье теряется. Как-то неуверенно выдвигает ящик стола, выуживает папку, вскрывает и швыряет на край стола фото.

— Фазу. Заказ от Шамана.

Все чувства отключены. Эмоции сводятся к одной — самопрезрение. Я — лишенный сострадания убийца. Мне плевать, кого мочить, лишь бы за это платили.

Бросив на фотографию беглый взгляд, снова поднимаю его на господина Чеховского.

— Будет сделано! — отвечаю предельно ясно, резко, без малейшей запинки.

Круто развернувшись, выхожу из гостиной.