Я тебя куплю

Правильно было бы дверь с пинка открыть, но не дам господину Чеховскому лишний повод считать меня отребьем.

Встаю посреди комнаты. Ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди. Пусть знает, что ни обниматься, ни по душам трепаться не собираюсь. Всем своим видом показываю, что у него немного времени, и что границы не размыты. Мне жаль, что он болен, но не я в этом виноват.

Адель, сидя за письменным столом, дотягивается до стакана. В гробовой тишине булькает кубиками льда в виски и делает глоток. Уже даже не морщится, алкоголичка хренова. Словно компот хлебает.

Господин Чеховской приглашающим жестом указывает мне на диван, сделав первый шаг по направлению к нему.

— Мне некогда рассиживаться. Давай в темпе, — фыркаю, делая барьер между нами еще непробиваемее.

— Роман, выйди, — просит господин Чеховской, так и не дойдя до дивана.

Брат в возмущенном недоумении смотрит на меня, негласно спрашивая, почему. Я хоть и догадываюсь, но не отвечу. Это моя тайна, мой крест, мое прошлое, которое не касается никого, кроме нас троих. Пожалуй, единственная личная вещь, о которой не знает брат. Вообще никто не знает и не должен знать. Хвалиться нечем.

— Я как раз собирался в конюшни, — ворчит брат, оставляя нас троих в ограниченном пространстве гостиной.

— Камиль, — начинает господин Чеховской беззлобно, словно ничего не было и все эти десять лет мы приятельски общались, — много воды утекло. Ты стал старше. Я, надеюсь, мудрее. Пора бы поговорить.

Адель делает еще глоток. Дергается. Отца она хоть немного стремается. С ним вражду убийством не закончишь.

— Я виноват перед тобой, сынок.

— Сынок? — усмехаюсь.

— Да, сынок. И ты прекрасно знаешь, что я всегда тобой гордился.

— От гордости от меня отказался?

— От обиды, Камиль. Годами я возлагал на тебя надежды. Мне все друзья завидовали, когда я о тебе рассказывал, фотографии из армии показывал. Я жил с благодарностью Насте за тебя. Не за Ромку! За тебя! Ты был мне роднее них, — он пальцем указывает на Адель.

Она осушает стакан и наполняет его снова. Эта стерва непрошибаема.

— Так это из чувства благодарности ты сначала мне подарил отца, а потом отнял? — шиплю, презирая этого человека еще сильнее за его дешевые отговорки. Не могу видеть в нем умирающего отца, вижу безжалостного эгоиста.

— За родных детей стыдно было. На тебя рассчитывал.

— Я помню, при каких обстоятельствах ты меня в кадетскую школу перевел, а Адель в Италию отправил.

— Ради тебя. Чтобы она не сгубила! — он повышает тон, опять указав на дочь. — Но ты после дембеля снова к ней прибежал.

— А ты хоть попытался задаться вопросом, почему?! — кричу я громче. — Нас было шестеро… Шестеро, твою мать! И только одного спасли. Меня! Я с ними от зари до зари… — говорить не могу, от воспоминаний в горле ком растет.