И шарик вернется…

Если есть тридцать копеек, сходить в кино на дневной сеанс. В общем, как-то скоротать время. А в каникулы надо находиться дома. Сбежать труднее. У матери появилась новая «подружка» — уборщица Тоня. Она приходила к обеду, и начиналась пьянка. Мать гоняла Шуру в магазин за закуской — сайрой и колбасой, а Тоня приносила бутылку и соленые грибы, которые ей присылала из деревни сестра. Шура плотно закрывала дверь в свою комнату, но все равно слышала их крики, песни и рыдания. Иногда Тоня обижалась на мать и пыталась уйти. Мать хватала ее за руки и не выпускала, а потом бежала в комнату, хватала какую-нибудь вазу или колечко и совала ей. Тоня гордо — минут пять — отказывалась, а мать умоляла ее остаться. Тоня тяжело вздыхала, скидывала старые, со стесанными каблуками босоножки и делала «большое одолжение» — гордо проходила на кухню с высоко поднятой головой. А мать счастливо смеялась и заискивала перед ней. Тоня, баба деревенская, была на выпивку стойкая, а матери уже надо было совсем немного, и она засыпала прямо на кухонном столе. Тоня шла спать на диван в «залу» и, похоже, неплохо высыпалась."

"Однажды Шура не выдержала и поехала к отцу. Ждала его у проходной больницы. Бросилась к нему и, плача, умоляла забрать к себе. Отец отводил глаза, гладил ее по голове и объяснял, что это категорически невозможно. Во-первых, у него однокомнатная квартира, и та принадлежит его жене. У жены трехлетний ребенок. Во-вторых, жена беременна вторым. Короче говоря, совершенно нет никакой возможности. Шура плакала и говорила, что жить так больше невозможно, что она что-нибудь с собой сделает или уйдет из дома, что, в конце концов, он — врач, и надо попробовать, хотя бы попробовать, лечить мать. Шура почти кричала, а отец смущенно оглядывался по сторонам и молчал. Молчал, и это было самое страшное. А потом сказал, что женский алкоголизм неизлечим, тем более такой стремительный. Да и потом, куда ее отдать? В ЛТП? Так там вообще кромешный ужас. Санитары привязывают больных к кровати и избивают.

Отец вздохнул, закурил и сказал:

– Ты же не можешь ее бросить!

– Но ты же мог! — сказала Шура, развернулась и пошла прочь.

Отец ее не окликнул.

Двор

Кроме школы и, конечно, любимых подруг, Тане было бесконечно жаль уезжать из родного двора. Двор обожали все. Он был и вправду чудесный. Впрочем, в Москве тогда еще были дворы.

Дом, серьезный, кирпичный, как в народе говорили «сталинский», находился в начале большого проспекта, но жителей суета проезжей части, тогда, впрочем, еще вполне терпимая, и вовсе не касалась. На проспект выходила та часть дома, в которой был расположен проектный институт, а все квартиры располагались в переулке, тихом, зеленом, где почти не было машин. Дом стоял полукругом, буквой С.