И шарик вернется…

И останусь я совсем одна.

– Ты не одна, — тихо сказала Лялька. — У тебя Кирюшка, муж. Семья.

– Ну, семья — это слишком громко сказано, — грустно усмехнулась Таня.

– Любишь его? — спросила Лялька.

Таня кивнула.

– А что толку? Ни надежи, ни опоры. Все — я одна.

– А мы с тобой такие, — улыбнулась Лялька. — Всегда будем главными. Всегда будем принимать решения. Всегда будем за все отвечать. За все и за всех. И ты, и я, и Верка. Такая вот судьба.

Таня пожала плечами:

– Неужели ты права? А ведь иногда так не хочется — отвечать за все!

– Ну, знаешь, хочется не хочется — эта история не про нас. У всех своя планида. Вот увидишь.

– Пророк, — вздохнула Таня.

– Да нет, просто умная очень! — рассмеялась Лялька.

Это правда. Умная. Очень. Жизнь это не раз потом докажет. И еще — Таня не раз вспомнит этот разговор на балконе и убедится, что Лялька права. Ну просто Кассандра, блин!

Верка

Верка была счастлива. Теперь она — законная жена. Может приезжать на свидания, может оставаться с мужем наедине на целых три дня. Может кормить его — досыта. И любить — досыта.

В Питере она устроилась на работу — секретарем в суд, через бабушкиных знакомых, разумеется. Денег немного, но хоть что-то. Старались жить на Эммочкину зарплату, а Веркины деньги собирали. К поездке в Потьму она готовилась долго и тщательно. Доставала продукты — тушенку, сухую колбасу, индийский чай, апельсины, горький шоколад, курево. Считала дни до отъезда — зачеркивала на календаре. Гарри звонил Эммочке, узнавал про Веркину жизнь. Эммочка хихикала и говорила, что все очень хорошо, живут они дружно и Верка очень довольна работой.

– А ты не такая дура, как кажется, — сквозь зубы бросал Гарри и швырял трубку.

Дочь к телефону не звал. Знал, что не подойдет. Пару раз пытался послать деньги, но переводы возвращались.

Конечно, он все знал — и про то, что Верка с Гурьяновым расписались, и про то, что она ездит к нему на свидания. От бессилия злился, понимал, что дочь победила. В душе ее уважал — за силу характера, понимал, что не в него, в мать. Та была кремень. А он — так, прожигатель жизни, сибарит, приспособленец, конформист, по большому счету. Вот он бы точно свою жизнь коту под хвост не отправил, потому что ценит ее и дорожит ею. И сам нахлебался по молодости вдоволь, пока в люди выбился. А эта дура ничего не оценила. А была бы — как сыр в масле.

Через полгода Верка поняла, что залетела. Чуть не прыгала от счастья. Написала Вовке. Тот обрадовался, но очень за нее беспокоился. Как она одна с ребенком — в коммуналке, с чокнутой теткой? Кто поможет, кто поддержит? Советовал помириться с отцом и уехать в Москву.

А Верка, счастливая, писала радостные письма и уверяла его, что все замечательно и она обязательно, непременно справится. В этом она не сомневалась.