Хватит врать

Поэтому у него такой мрачный вид.

Я не могу сказать наверняка, что стоит за этой мрачностью. Если бы мне предложили угадать, я бы назвал меланхолию, печаль, может быть – предчувствие тоски, которую он сумеет быстро побороть; или вообще ничего, ведь он так старался не привязываться. В любом случае, я не заподозрил бы безнадежность.

Для меня же, когда я наконец осознал этот разрыв, он означал непомерную боль, беспросветную тоску. Я всегда думал, что мне будет больнее, чем ему. Я даже полагал, что больно будет мне одному.

Иногда нам не хватает проницательности.

Сразу после того, как мы узнали результаты экзаменов, я говорю ему: пойдем, я тебе покажу, какой фотоаппарат мне подарили родители. Он шутит: похоже, они не очень-то беспокоились за твои оценки, раз сделали подарок еще до объявления результатов… Я пожимаю плечами. Он добавляет: и это единственный предлог, который ты смог выдумать, чтобы мы пошли к тебе потрахаться, ну и типа отпраздновать это всё? Я фыркаю от смеха, я еще не знаю, что в последний раз смеюсь вместе с ним. Дома никого, моя комната распахивается навстречу нашим объятиям. А потом, не раздумывая, но и не слишком надеясь на успех, я предлагаю: может, прокатимся на твоем мотоцикле за город, а я бы испробовал мой «Кэнон». К моему огромному удивлению, он соглашается безропотно. Выезжаем сразу. Стоит жара, солнце сияет ослепительно. В конце концов мы заворачиваем в один уголок, который я очень люблю, вдалеке от чужих глаз. И я делаю первые снимки. Тома держится в стороне, я догадываюсь, что ему смешон мой детский восторг, он усаживается на ограждение из светлого камня, срывает травинку, чтобы занять руки, я оборачиваюсь и вижу, как он сидит, и он кажется мне еще красивее, чем обычно. За спиной у него желтое небо и дуб. Я хочу запечатлеть это мгновение, его красоту и начало июля, но чувствую, что если спрошу у него разрешения, он не позволит. И я не решаюсь его сфотографировать без его согласия. Подхожу медленно, заранее отказавшись от этой идеи. Однако, к собственному удивлению, может, потому что слишком уж это была манящая возможность, я все же произношу свою просьбу. Он колеблется, я вижу в его взгляде сомнение, и в конце концов соглашается. Я изумлен, но виду не подаю, а поскорее навожу объектив, пока он не передумал. И делаю снимок. На этом снимке он в джинсах и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, в руке у него по-прежнему травинка. И он улыбается. Открытой, дружеской улыбкой, кажется, даже ласковой. Она еще долго выворачивала мне душу, когда я смотрел на этот снимок. Она выворачивает мне душу и сейчас, когда я пишу эти строки и смотрю на ту фотографию, стоящую на моем письменном столе рядом с клавиатурой. Теперь я знаю.