Хозяйка старой пасеки

— Это же просто невозможно! Я всю ночь глаз не сомкнула!

На ее свежей мордашке, однако, не было ни следа недосыпа.

— Можешь доспать у меня, — предложила я, но Варенька отмахнулась.

— Я уже не усну.

— Тогда помочь тебе одеться? Я собираюсь погулять с Полканом, а заодно осмотреть… полюбоваться имением.

— Я с тобой!

Она скрылась в комнате, чтобы вскоре вернуться с охапкой одежды.

— А нагреть воду поможешь? Собрать я себе сама соберу.

— Помогу, — улыбнулась я.

Я не стала говорить ей, что скакать по тропинкам на костылях будет сложно. В конце концов, я никуда не тороплюсь.

Чтобы никого не беспокоить, мы спустились по лестнице во флигеле. Оказавшись на улице, Варенька глубоко вздохнула.

— Как хорошо!"

"Где-то в ветвях заливалась птаха, приветствуя новый день. Воздух, свежий, будто родниковая вода, нес запах черемухи и первых яблонь. Золотисто-розовые лучи солнца пробивались сквозь ветки, искрились в каплях росы, превращая каждую травинку в драгоценность. На миг я словно бы вернулась к дедушке в деревню — вот сейчас за забором задребезжит колокольчик, замычит стадо, бредущее на пастбище. Заголосят, перекрикиваясь, петухи.

В самом деле, на поленницу взлетел петух, закукарекал, вытягивая шею. Замер, расправив крылья — вот он я, любуйтесь!

— Хорошо, — согласилась я, улыбаясь. — Пойдем позавтракаем.

Герасим уже поднялся. Бочка на кухне была полна воды, у печи сохла охапка поленьев, оставленная с вечера каша переместилась с пода на загнетку, а в топке весело трещали дрова. Сам дворник вместе с сотским сидел за столом, жуя черный хлеб. Когда мы с Варенькой появились на кухне, оба подскочили, кланяясь.

— Не извольте беспокоиться, милостивица, мы сейчас… — засуетился сотский.

— Сядьте… оба, — добавила я, вспомнив, как разобиделся он на «выканье». — Хлеб да соль.

На лицах мужиков отразилось замешательство. Я тут же поняла свою оплошность: приветствие «хлеб да соль» требовало определенного ответа — либо пригласить говорящего к столу, либо ответить «ем, да свой». Но ни то, ни другое простолюдины не могли себе позволить по отношению к барышне — это было бы верхом дерзости. Они застыли в нерешительности, не зная, как выкрутиться из неловкого положения, которое я создала. Сообразив это, я поспешила добавить:

— А чего вы сухомяткой пробавляетесь? Герасим, помоги отнести в столовую кашу для нас с графиней, а потом и себе возьми каши, и гостя накорми.

Оба снова поклонились.

— Спасибо, милостивица, — сказал сотский. — Не извольте гневаться, дозвольте попросить. Ежели вы на улицу соберетесь, кликните меня. Ночью-то вон что творилось, как бы тот тать до сих пор в кустах не сидел.

— У меня есть Полкан, но, если ты так хочешь, позову, — согласилась я.