Ваш ход, миссис Норидж

Кроме того, подумай сама: отчего на фотографическом изображении мы видим лишь Персиваля Брадшо и его сестру? Где супруга мистера Брадшо? Ее нет на семейном портрете! Это ли не странно! Полагаю, между Клер-Мари и Генриеттой к тому времени случилась размолвка. Портрет, который спрятала Генриетта, был портретом Клер-Мари. Она боялась, что ты, увидев ее, что-нибудь заподозришь».

Я спросила, есть ли у нее догадки о причинах их последней ссоры.

«Клер-Мари была чопорная леди, глубоко привязанная к брату. Сразу после похорон отправиться путешествовать, не выдержав траура? – о нет, невероятно! Я бы скорее предположила, что отъезда хотела Генриетта. Она не любила мужа и не видела необходимости соблюдать приличия. Убив Клер-Мари, она разогнала слуг, оставив двоих, полуслепых и полубезумных».

Ах, дорогая Мелани! У меня холодеют пальцы, как представлю, что, едва убедившись, что Клер-Мари мертва, Генриетта спустилась в свою комнату и взялась за перо. Рука ее не дрожала, почерк был тверд. Я вижу, как она пишет мне. «Молю тебя, Пруденс, приезжай и спаси меня».

Что ж, это не было ложью. Генриетта и в самом деле надеялась спастись с моей помощью.

Но какую страшную цену заставила Эмма заплатить ее за злодеяние! Несмотря на свою поразительную выдержку, Генриетта неумолимо сползала в безумие. Под конец она даже не могла говорить со мной, не в силах понять, отчего же я никак не умру. Что она испытала, увидев в моей постели тело Клер-Мари? Ее разум не смог этого вместить, и Генриетта сошла с ума.

Я вспоминаю неудержимый хохот моей бывшей подруги – и вздрагиваю. Я молюсь за них всех: и за мистера Брадшо, который был не людоедом, а обычным любителем кларета, и за его сестру, сухую старую деву в платье синей тафты, и за бедную злую Генриетту, обреченную до конца жизни на пребывание в доме скорби, и за Коллидж, не желавшую мне плохого, и за кухарку, и за глупенького мальчугана (я щедро отблагодарила его перед отъездом, но, боюсь, мои деньги не пойдут ему впрок). И, конечно, за Эмму.

Знаешь ли ты, что она сказала мне, когда после всех безумных событий той ночи мы оказались, наконец, в гостинице? В камине пылали дрова, благословенное тепло распространялось по комнате. Заспанная хозяйка хоть и ворчала, но принесла нам бренди и сыр. Вскоре я захмелела. Под воздействием бренди во мне рождались цветистые фразы, одна высокопарнее другой. Наконец я поняла, что обязана осчастливить ими Эмму.

«Ты спасла меня во имя нашей неувядающей дружбы!» – провозгласила я, пытаясь встать из кресла.

Эмма смерила меня скептическим взглядом. «Я спасла тебя, поскольку ты поклялась, что больше не пишешь стихов, – ответствовала она. – Если бы ты не прекратила свои поэтические экзерсисы, я бы пальцем не пошевелила».