Ваш ход, миссис Норидж

Есть еще кое-что, наводящее на мрачные раздумья. Вчера Генриетта подарила мне свое платье. Поначалу я отказывалась, памятуя о ее бедственном положении, но она с улыбкой заметила, что вряд ли ей доведется еще когда-нибудь надеть его; что-то в ее тоне заставило меня примерить его, и мне стал ясен смысл ее слов. «Неужели ты так исхудала после свадьбы?» – не удержалась я. «Я носила его пять лет, и лишь год назад оно стало мне мало», – ответила она, и наши взгляды сказали друг другу все, что требовалось.

Мою худобу всегда называли болезненной. Как же должен был обращаться муж со своей женой, чтобы цветущая женщина превратилась в скелет! Фигура его представляется мне все более зловещей. Жаль, в доме нет фотографий: мне хотелось бы всмотреться в черты этого человека. На единственном портрете он запечатлен в годы молодости – юноша самого обыкновенного вида, темноволосый, с ранними залысинами на лбу. Этот портрет висит напротив дверей его комнаты. На днях я шла по лестнице и заметила, что Генриетта вновь зашла туда. Упоминала ли я, что она всегда запирается изнутри?

Разумеется, я не посмела тревожить ее в ее скорби.

Рядом с картиной, на которой изображен Брадшо, когда-то висела еще одна. Об этом говорит выцветший прямоугольник на обоях. Подождав, когда Генриетта выйдет, я спросила ее об исчезнувшем полотне. Мне показалось, вопрос ей неприятен. «Пойдем отсюда скорее, Пруденс, – сказала она, взяв меня под руку, и я заметила, что ее колотит от холода. Ладони ее были ледяны, словно она вышла из склепа. – Здесь висел мой портрет, но я велела избавиться от него. Он мне не нравился».

Должна признаться, Эмма, разыгравшееся воображение подсказало мне образ: верная жена спускается к мужу в могилу и засыпает рядом с ним, а после, проснувшись, возвращается к свету, к жизни. Поэтические строки сами просились на бумагу! Но я, во-первых, помню, что обещала тебе больше никогда не писать плохих стихов. Во-вторых, голова у меня по-прежнему тяжелая, мысли путаются. Однако я все-таки соберусь с силами и расскажу тебе, что произошло этим утром.

В платье, которое подарила Генриетта, я посетила сегодня воскресную службу. Оно из темно-синей тафты, исключительно строгого покроя; я решила, что оно вполне сойдет за траурное. Генриетта надела шляпу с густой вуалью, и мне оставалось только последовать ее примеру, хотя в своей глуши я совсем отвыкла от вуалей. Мы сидели в заднем ряду. Я пыталась рассматривать туалеты окружающих дам, но через вуаль могла видеть только лысину впереди сидящего джентльмена.

Служба еще не успела завершиться, как Генриетта разрыдалась. На нас стали оборачиваться. Ох, как это было неловко! Мне пришлось вывести ее; она вцепилась в мою руку и не отпускала до самого дома.