Гувернантка с секретом

Да и человек этот, который меня завербовал, хороший был – обходительный, вежливый, на темы разные умные со мною разговаривал. Если б не он, я бы, наверное, до сих пор себя оголтелой коммунаркой считала. Четыре года это длилось. А после он пропал неожиданно – просто не вышел однажды на связь. Я тогда даже расстроилась немного…

Я слушала теперь Марго, боясь вздохнуть лишний раз, чтобы не спугнуть ее. Кажется, она говорила о моем отце – человеке, который ее завербовал. 1874 год, русская разведка, французский изобретатель…

А Марго вдруг громко усмехнулась:"

"– Но не тут-то было! Вскоре пришли другие русские и уже без обиняков дали понять, что или я продолжаю работать на них и еду в Россию, или они возвращают меня обратно в тюрьму. А в тюрьму мне больше не хотелось, – сказала она и с каким-то нервным смешком добавила: – Я тогда просто еще не знала, что такое русская каторга! Но пришлось узнать сразу по приезде в Россию. Меня обвинили сперва в занятии проституцией без разрешения, а потом в убийстве клиента. Ну и… – она развела руками с тем же весельем, будто рассказывала анекдот. – Погнали меня в Сибирь – пересылки, снег по пояс, тундра глухая… занятное было время. Через год освободили. Попечитель твой, Лиди, в своей личной коляске меня в Москву вез, документы выправил – клялся и божился, что без его ведома мне это приключение устроили. С тех пор я и сижу в этой лавке на мелкой работе.

Марго замолчала, а я снова не решалась ее молчание нарушить – просто не знала, что сказать. Быть может, я ждала, что она поднимет сейчас голову, рассмеется и скажет что-то вроде: «Первый апрель – никому не верь!» Хотя сегодня было уже пятое, но… мало ли.

И Марго действительно подняла голову, только она не смеялась.

– Снова я тебя напугала, Лиди? – она усмехнулась, глядя мне в глаза. – Это я тебе к тому рассказываю, дорогуша, чтобы ты уяснила, чем оканчиваются игры в шпионов. Бросай это все, покуда еще не увязла слишком сильно, выходи за своего русского красавца поскорее, рожай от него детей и забудь все это, как дурной сон. А дядюшку своего не ругай, – голос ее несколько потеплел, – он неплохой вообще-то человек. Гораздо лучше многих, с кем мне приходилось сталкиваться. Я потом уже догадалась, что он боялся, будто выдам я этого, из Парижа, который меня завербовал. И даже благодарна ему, что всего лишь год каторги. А-то мог бы ведь и вовсе…

* * *– Что-то долго вы…

Я вздрогнула, услышав рядом голос Степана Егоровича: никак не думала, что все это время, пока я говорила с Марго, он дожидался меня на улице.