Таня Гроттер и Золотая Пиявка

Под кипой тетрадей, в которые она предпочла не заглядывать, обнаружился большой фотографический снимок в рамке, На снимке – обычном, неоживающем лопухоидном снимке – было запечатлено все семейство Дурневых, включая вредоносную таксу Полтора Километра, С обратной стороны фото была подклеена глянцевая бумажка, на которой круглым каллиграфическим почерком тети Нинели было написано:

""Танюше на долгую память

Обожающие тебя

дядя Герман, Пипочка и тетя Нинель"".

– Ого-го! Да я у них теперь в любимицах! Просто хоть лопайся от счастья! – поражение воскликнула Таня.

Кажется, от удивления она произнесла это слишком громко. Гробыня заворочалась во сне и, зевая, села на кровати.

– Привет, родная! Вернулась? Мы с Гунькой жутко переволновались, когда ты упала!.. Представляю, какой был бы облом, если б очень темные не выиграли у темных!.. Не возражаешь, если я ещё посплю? – Гробыня снова зевнула и зарылась щекой в подушку.

– О нет! Только не говорите мне, что Гробыня моя лучшая подруга! Спятить можно! – простонала Таня.

Это была последняя капля. Ванна терпения переполнилась и залила соседей. Толчком ноги Таня зафутболила под кровать возмущенно заскрипевший футляр, выскочила из комнаты и решительно направилась в библиотеку.

«Надо, наконец, понять, кто из нас спятил! Или я, или весь остальной мир! Ягге сказала, что все началось десять лет назад. Просмотрю подшивку магзет за последние одиннадцать, лет!» – решила Таня.

* * *Джинн Абдулла никогда не спал и никогда не ел. От этих вредных привычек он был абсолютно свободен. Зато Абдулла в полной мере страдал от третьей, не менее пагубной привычки: день и ночь, в любое свободное время он строчил длинным пером из хвоста гарпии, то и дело обмакивая его в ядовитую слюну подземного пса Цербера.

Фундаментальный труд, на который древний джинн расходовал все свои старческие силы, был озаглавлен очень просто и непритязательно – «Поэма тысячи проклятий». Поэма эта, как следовало уже из её названия, состояла из тысячи самых роковых, самых убийственных стихотворных проклятий, которые могло породить только иезуитское воображение древнего джинна.

Увязая в поэтической трясине, составленной из имен древних духов и черномагических реминисценций, Абдулла порой так увлекался, что не замечал даже того, что происходило у него перед носом. Тот, кому посчастливилось попасть в библиотеку в такой час, мог сколько угодно бродить между стеллажами и брать книги даже из закрытого доступа. Невозможно было только вынести их: на дверях стояли слишком мощные опознающие заклинания. Но опять же такое благословенное время наступало лишь тогда, когда Абдулла бывал укушен своей злоречивой музой, у которой вместо языка было осиное жало.

Но, увы, в этот раз Тане не повезло.