Гротеск

Хотя в моем лице много европейского — сказывается отцовская кровь, — характер у меня, как ни странно, от матери. Я — как она: принимаю людей, какие они есть, и, глядя на них, как в зеркало, познаю себя. Зато сестра, не получившая в наследство от отца-швейцарца ни грамма привлекательности, характером очень похожа на него. Эгоистка. Все замечает и во всем видит негатив. Отгородилась от мира непробиваемой броней. И на мать как две капли воды похожа. Настоящая язва! Когда в семье было нормально, тут же принималась за насмешки, и все начинали друг с другом собачиться.

Я с детства была у нее как под микроскопом. Играли мы или делали уроки, она все время следила за мной, во все совала нос, пыталась мной командовать. Мы хоть и сестры, но совсем не похожи, и характеры у нас абсолютно разные. Именно из-за внешности.

Я и сейчас с ненавистью вспоминаю тот случай, когда мы ездили в горы на отцовскую дачку. Он оставил черное пятно в моей душе. Зимой, в темноте, по горной дороге, мне пришлось возвращаться к Джонсонам. Окажись сестра на моем месте, она бы меня прокляла, убила. Даже отца довела, и он ей вмазал как следует. Тогда я остро почувствовала, что в душе она меня ненавидит.

— Мать умерла. Чего мне здесь делать?

— Значит, хочешь быть японкой? — запинаясь, жалко проговорил отец. — Тяжело тебе придется с твоей внешностью.

— Ну и пусть. Но я же японка.

Так решилась моя судьба. Мне суждено быть японкой и жить в стране, где такая высокая влажность. Дети будут показывать на меня пальцем: «Гайдзин! Гайдзин!»[17] — за спиной буду слышать: «Полукровки, конечно, милые, но они стареют быстро», — одноклассники будут издеваться надо мной. Надо будет соорудить вокруг себя толстую стену, как у сестры. Самой мне ее не построить, и я решила использовать для этого Джонсона.

— И куда же ты денешься? К деду? С ним будешь жить?

На деда уже заявила права сестра. Если ей что-то в руки попадет, она не уступит никому. Обеими руками упрется в дверь, ни за что к деду не пустит.

— Я попросила у Джонсона разрешения пожить у них.

— У того американца? — Отец скорчил гримасу. — Неплохо, но ведь раскошелиться придется.

— Он сказал, денег не надо. Можно, я поеду?

Кивка не последовало.

— Сестре же ты разрешил остаться!

Отец пожал плечами. Я поняла, что он сдается.

— У нее никогда не было ни капельки тепла ко мне, — сказал он.

У отца с сестрой так много общего. Мы замолчали. В наступившей тишине напомнил о себе кран: кап-кап-кап…

— Ладно! Поезжай! — отрезал отец с раздражением, будто не в силах больше терпеть этой пытки водой.

— А ты можешь спокойно жить с Урсулой.

Я вовсе не собиралась так заканчивать разговор, но отца мои слова расстроили.

На следующее утро я не пошла в школу и позвонила Джонсону в офис, но говорить ему, что отец меня отпустил, не стала.