Гротеск

Ясно одно: смерть матери принесла облегчение и отцу, и Карлу. Но скоро их стала одолевать мысль, не они ли виновники ее смерти; неужели она покончила с собой, узнав, чем они занимались у нее за спиной? Им придется прожить остаток жизни в борьбе с этим ужасом и чувством вины.

Что касается меня, то взрослые, решив произвести меня на свет, моего совета не спрашивали. Действовали исключительно по своему усмотрению. Не моя вина, что у отца-швейцарца и матери-японки получился такой красивый ребенок, такое чудо. А отдуваться приходится мне, хоть я тут совершенно ни при чем. С меня этого груза достаточно, я вовсе не собираюсь отвечать еще и за смерть матери.

Поэтому, когда папаша привел в дом свою турчанку, я вздохнула с облегчением и потребовала, чтобы меня отправили обратно в Японию. Встречаться с сестрой я не собиралась — она же меня терпеть не может. Зато в Японии меня ждал Джонсон — он как раз закончил работу в Гонконге. Почему бы не поселиться у него? Я уже не девочка, мне страшно хотелось попробовать с ним то, что я уже освоила с Карлом. Нимфомания — страшная сила!

3

Нет более подходящего занятия для нимфоманки, чем проституция. Это мой удел. Не имеет значения, кто мне достался — грубый хам или урод. Я отдаюсь ему с удовольствием, исполняю все его желания, не стесняясь ничего. С извращенцами мне даже больше нравится. С ними я оттягиваюсь на полную катушку, могу почувствовать, на что способна.

В этом мое преимущество, мое достоинство, но в то же время — очень большой изъян. Я — как вагина, не могу никому отказать. Я перестану быть собой, если откажу.

Интересно, надолго меня еще хватит? Ведь конец настанет — рано или поздно. Сколько можно надрывать душу и тело? Я много раз пыталась представить, каким будет этот конец. Инфаркт? Словлю какую-нибудь заразу и буду гнить заживо? Или убийство? Три варианта. Конечно, страшно, не буду кривить душой. Однако бросить это занятие не в моих силах, так что я одна в ответе за то, что со мной будет.

Придя в один прекрасный день к такому выводу, я решила завести эту тетрадку. Это не дневник, не мемуары, а так, мысли про себя. Я ничего не присочинила. Да я и не умею сочинять. Мне это не по зубам. Не знаю, прочтет ли кто-нибудь мою писанину. Пусть она всегда лежит у меня на столе. Прикреплю к ней записочку: «Для Джонсона». Больше ни у кого нет ключа от моей квартиры.

Джонсон навещает меня четыре-пять раз в месяц. Он единственный, с кого я не беру денег. И только с ним у меня такая долгая связь. Люблю ли я его? И да, и нет. Не знаю. Но одно можно сказать точно: Джонсон как-то поддерживает меня. Неужели это такой комплекс — чтобы рядом обязательно была фигура отца? Вполне возможно. Джонсон не может меня разлюбить — получается, что он мне вроде отца. Хотя настоящему отцу я была до лампочки.