Гротеск

Сейчас я думаю: а может, деду пришлось уносить ноги из Фуцзяни, из родных мест, бежать от людей из-за своих несчастных пророчеств — слишком много их было? Вполне возможно, он предвидел, какое мрачное будущее ждет нашу семью. Потому-то дед и закончил свои дни в углу пещеры, сидя как бессловесная кукла.

А вот если бы дед предупредил меня, сказал хотя бы: «Убийца в нашей семье — это ты. Смотри!» — я, наверное, жил бы с оглядкой. И в Японию бы не приехал. Не пересеклись бы наши пути с г-жой Хиратой, сестра была бы жива, убийство г-жи Сато на меня бы не навешивали; работал бы себе на фабрике в наших местах, получал бы по одному юаню в день и был бы доволен. Так бы и жил. А у меня вон как неудачно сложилось. Как подумаешь, так тошно становится.

За убийство г-жи Хираты нет мне прощения. Его невозможно заслужить. Будь такая возможность, я бы отдал за это свою никчемную жизнь.

Однако в тринадцать лет я и вообразить не мог, какое будущее меня ждет. Я злился на Аньцзи за то, что он сделал, и никак не желал успокоиться. Еле-еле выносил вздохи родителей по Гэньдэ и бессердечные слухи, которые распускали о нас в деревне. Осуждал Аньцзи. Но странное дело — где-то в глубине души я очень ему сочувствовал.

В конце концов, все произошло не просто так. Были причины. Кое-какие черты в характере Гэньдэ мне тоже совсем не нравились. Он любил бездельничать, гонялся за каждой юбкой, крал у отца деньги и тратил на выпивку. Никудышный был парень. Кто-то даже видел, как он сношался с козами. Отец просто не знал, куда деваться от стыда.

Сказать по правде, всем нам было так стыдно за Гэньдэ, что когда он погиб и стало ясно, что Аньцзи, наследнику отцовского хозяйства, тюрьма не грозит, я вздохнул с облегчением. Если бы Аньцзи посадили, наше поле перешло бы мне, но это был бы не подарок судьбы, а медвежья услуга. Это привязало бы меня к крошечному клочку земли, я бы так и прожил в нужде, не увидев цивилизованного мира.

У нищих крестьян из внутренних районов Китая есть единственное богатство. Свобода. До нас никому нет дела, мы предоставлены самим себе. Иди куда хочешь, делай что хочешь, можешь умереть в канаве — есть у тебя такое право, никто слова не скажет. Уже тогда у меня в мыслях было только одно: как бы удрать в город от такой свободы.

После смерти Гэньдэ я стал пасти коз вместо него. Так захотел отец. Но когда мне исполнилось восемнадцать, я устроился неподалеку на фабрику, где делали соломенные шляпы и набивали соломой подушки. Коз пришлось продать — у матери заболел желудок и понадобились деньги на лечение. На фабрике, где некуда было деться от соломенной крошки, мне все равно нравилось больше, чем в поле или на пастбище с козами. Платили, правда, мало — всего юань в день, но для нашей семьи, вообще редко видевшей деньги, и это казалось роскошью.