Грот в Ущелье Женщин

Роковым, думает, это место может оказаться и для меня.

«Ну да ладно: бог не выдаст – свинья не съест. Так Гаврила Михайлович мой говаривал».

Поначалу я внимательно осмотрел контейнер. Вроде обычный, какие нам особенно в последнее время попадались не единожды: ящик с несколькими фотообъективами и антенной. Потом поотрезал стропы, неспешно оттащил в сторону шар, после этого вновь еще раз внимательно осмотрел контейнер и лишь тогда приподнял его. Ничего. Без всяких сюрпризов. Теперь можно подозвать и солдат, чтобы завернули контейнер в оболочку шара и обвязали стропами. Так удобней будет нести и сейчас, и отправлять в отряд.

Упаковав контейнер, сняли мы фуражки, постояли молча, отдавая дань память Силаеву, и так же молча пошагали к посту наблюдения.

До самого дома солдаты молчали. Да и мне было не до разговора – много, кажется, прошло времени, а жалость, чувство вины не притупились ни у кого. Хотя, кто виноват?

Устало поднялся я на крыльцо. Соснуть бы часок-другой, забыться, обрести покой, а тут теща Полосухина с нелепым вопросом:

– Пленные где? Иль пошвыряли вы их обратно в океан?

– Мы им погрозили кулаками, они и ходу от нас.

– Ишь ты, кулаками, – ухмыльнулась она и похвалилась: – Пока вы там кулаками размахивали попусту, мы тут вон сколько наворочали!"

"И верно. Вся мебель у нас была расставлена по-новому. Сервант, который я еще не успел распаковать, сверкал теперь в гостиной чистыми стеклами, а наверху Иван-царевич пластал на Сером волке, спасая Василису Прекрасную от Кощея Бессмертного. Нелепо выглядело это яркое творение кунгурского ширпотреба на финском серванте, которому «к лицу» хрусталь да богемское стекло. И я предвидел, что Серый волк ускачет поначалу в спальню, где тоже не уживется с финским спальным гарнитуром, потом на кухню, потом… Я даже вздохнул, вспомнив уютный уголок в нелепой портопунктовской квартире. Верно сказал какой-то древний мудрец: жизнь – есть жизнь. Бежит она, меняется. И в большом, и в малом. И ничего с этим не поделаешь. Теперь из каждой командировки в Мурманск придется привозить хрустальные вазы, такие же ненужные, как эта кунгурская игрушка; но Лена будет просить, и тут уж никуда не денешься – хочешь не хочешь, а доставай, шустри, если не желаешь обижать жену, а стремишься сделать ей хоть в мелочи приятное.

– Ишь, залюбовался, – прервала мои мимолетные раздумья Елизавета Кирьяновна. – Красивое всегда все любят, только делать не все хотят.

– Вкуса не хватает, Елизавета Кирьяновна. Вы же – москвичка, а мы тут, на краешке земли, что понимаем?

– И то верно, – вполне согласилась Елизавета Кирьяновна. – Иди, полюбуйся, как у Северина теперь все стало.

– Верю, верю.