Эксклюзивный грех

Та смахнула слезинку, проговорила вполголоса:

– Леночка… Ей бы сейчас…

– Сорок три года было, – быстро закончила Надя. Она горячо произнесла:

– Клавдия Алексеевна, давайте.., давайте сохраним мужество…

– Мужество? – ахнула хозяйка. Ее слезы мгновенно высохли, она повысила голос:

– Какое мужество?! Леночка! Единственная дочь.., единственный ребенок…

Надя твердо выдержала осуждающий взгляд Клавдии Алексеевны и произнесла:

– У меня тоже горе. Пять дней назад я похоронила маму.

– Родители должны умирать раньше детей, – отрезала Клавдия Алексеевна. – Это закон природы.

И тут же, взглянув в Надино побелевшее лицо, залепетала:

– Ой, Наденька, извините.., простите меня, дуру старую…

– Ничего, – стиснула зубы Надя. Глаза застилало горе. А в голове билась не правильная, непрошеная мысль: “Я использую свою беду. Эксплуатирую – в собственных целях!""

Клавдия Алексеевна смотрела теперь на нее так участливо и встревоженно, что Надя поняла: теперь она может спрашивать о чем угодно.

В комнату вошел супруг, Иван Савельевич. На подносе позвякивали чашки, две вазочки с двумя сортами варенья. Он с беспокойством воззрился на обеих женщин.

– Ставь, ставь… Ставь на столик, – облегченно захлопотала Клавдия Алексеевна. – И сам садись, не маячь.

Она принялась расставлять чашки, выспрашивала Надю, сколько ей нужно заварки и сахара, потчевала вишневым и грушевым вареньем… Иван Савельевич подтянул стул, уселся, налил себе ядреного, черного, словно деготь, чаю. Надя заметила, что руки у него дрожат. Неужели алкоголик?! Нет, вроде не похож…

Чайная суета помогла Наде справиться с неловкостью, с неуверенностью в своих силах. И решение она тоже уже приняла. Вот ведь: всю дорогу ломала голову, что говорить Деночкиным родителям, как выкручиваться, да так и не придумала. А сейчас – пожалуйста, мозаика сложилась. Собственно, сложное слово “мозаика” сюда и не подходит. Она просто расскажет им все…

Надя сделала глоток душистого чая. Он источал запах малины – не синтетической добавки, а своей, руками собранной и сушенной дома. Надя отставила чашку. Произнесла:

– Клавдия Алексеевна, Иван Савельевич… Я хочу рассказать вам все. Все, что знаю сама. Ну а вы уж – решайте сами, станете вы помогать мне или нет.

И она рассказала – про три неожиданные смерти, про покушение, про дневники Диминой мамы, про то, что из архива университета исчезли медицинские карты…

Коноваловы слушали ее молча. Клавдия Алексеевна смахнула слезинку, когда Надя сказала: “Теперь – одна с Родионом, ну, с нашей таксой, осталась”. Иван Савельевич прихлебывал чай, кивал, его взгляд, обращенный на Надю, с каждой минутой теплел и смягчался. В конце своего рассказа Надежда сказала:

– Я еще раз прошу простить меня – за то, что пытаюсь ворошить прошлое.