Господин Зима

Вокруг ржавого гвоздя выступил лёд, лёд стал расти, выталкивая гвоздь, дерево застонало и заскрипело…

Гвоздь плавно вылетел из стены, и голос Зимовея прогудел в вое ветра, который морозил верхушки деревьев:

– Железа довольно на человека!

Высоко в горах взорвался снег, лежавший на земле. Он взметнулся в воздух, словно брызги, поднятые стаей игривых дельфинов. В снежном облаке стали возникать и таять силуэты…

А потом, так же неожиданно, как поднялась, снежная туча опустилась. Но теперь она превратилась в лошадь, белую как снег, и всадника, сверкающего, как лёд. Если бы величайшему скульптору в мире заказали слепить снеговика, он бы вылепил нечто подобное.

Но превращение ещё не закончилось. Фигуры всадника и лошади шли рябью, менялись – и всё больше походили на настоящего человека и на лошадь. Обретали мелкие чёрточки и детали. А потом и цвета, но только бледные, ничего яркого.

И вот уже на снегу стоит лошадь, а в седле её сидит всадник и сверкает в лучах безрадостного зимнего солнца.

Зимовей вытянул руку, сжал пальцы. В конце концов, секрет цвета – в том, как отражается свет. Кисть приняла оттенок человеческой кожи."

"Зимовей заговорил. То есть стал издавать всевозможные звуки, от воя метели до причмокивания воды, уходящей с галечного пляжа после разрушительного зимнего шторма. Где-то среди этой гаммы он нашёл тон, который вроде бы звучал как надо. Зимовей повторил этот звук, растянул его, добавил дрожи и превратил в речь. Он пробовал голос так и этак, пока не получилось правильно:

– Увырклзак? Гггакклтик? Икит? Нананана… нъят… нап… А! Вот как говорят!

Он запрокинул голову и запел увертюру из оперы «Убервальдская зима» Чивота Твориша. Зимовей случайно услышал эту арию, когда подгонял ревущую вьюгу над крышей анк-морпоркской Оперы, и поразился, как это человек, то есть, в сущности, ходячий бурдюк с грязной водой, сумел так хорошо понять самую суть зимы.

– СНО-О-ОВА ПОХОЛОДА-А-АЛО![27] – пел Зимовей в леденеющее небо.

Его лошадь двинулась шагом среди сосен, а он всё распевал. Правда, Зимовей всё-таки кое в чём ошибся. Он исполнял не только партии всех певцов, но и партии всех инструментов, с его губ лилась увертюра целиком, включая звуки ударных. Так он и ехал, будто странствующий хор и оркестр в полном составе.

Обонять запахи деревьев! Чувствовать притяжение земной тверди! Быть плотным! Ощущать темноту по ту сторону собственных глаз и знать, что эта темнота – ты. Быть – и осознавать, что ты есть человек!

Он никогда не переживал ничего подобного. Это оказалось так волнующе. Вокруг было столько… столько всего. Вот, например, земля. Она тянула к себе, постоянно. Для того чтобы стоять прямо, нужно было всё время думать об этом.