Голод. Одержимые

Молчу и смотрю ошалелым взглядом, так и не вынимая кулака из рта. Почти вою. Но не сопротивляюсь, когда Макар сжимает челюсть и не обращая внимания на мою напряженность, вытягивает из-под раковин и несет в сторону выхода.

На выходе нас встречает крупный мужчина грозного типа с короткой стрижкой. Оценивающе смотрит на Макара, захватывает взглядом мой испуганный вид.

— Заедь потом, разговор есть, — отходит он в сторону и говорит охране в одинаковых футболках с надписью «Парадиз». — Уберите мусор из моей ванной.

Мусор. Вот так. Был человек. А стал мусор. Смотрю на напряженное лицо Макара, на четкую линию скулы, отросшую за несколько дней щетину и чувствую тошноту.

Для него нет людей. Он и сам не человек. И даже ночь, что охватила нас на стоянке перед клубом не скрывает уродства. Не внешнего — внутреннего. Вопрос только в том, когда оно коснется меня.

— Прекрати думать об этом…

— Не могу, — всхлипываю я и сама пристегиваюсь, когда он сажает меня на переднее сидение своего черного БМВ.

— Ты объясни, бл*ть, а чего ты хотела? Срущих радугой единорогов? — поднимает он брови и заводит двигатель, открывает бардачок и в бардаке находит что-то черное. Протягивает мне. — Надень.

Шорты. Обалдеть. И в глаза смотрит — ждет. Заботливый. Это все так не вяжется с тем, что я только что наблюдала, что дыхание перехватывает.

— Я не знаю… Наверное, не видеть, как ты убиваешь… — беру я шорты и глупо, но скромно натягиваю, чтобы не светить прелестями. Почему-то теперь Макар кажется почти чужим.

И он замечает отчуждение, замечает нервозность и вместо того, чтобы начать движение, хватает меня за лицо двумя руками.

— Ты уже реши, Малыш. Со мной ты или нет. Потому что я не собираюсь перекраивать свою жизнь под тебя. Или ты принимаешь все как есть или на х*р идешь.

— И ты отпустишь? — в свою очередь задаю я вопрос, уже почти забывая, как час назад готова была валяться в ногах. Теперь я готова бежать. Подальше. Наверное…

— Сейчас да. Хочешь, уходи, но я тогда больше за тебя не отвечаю.

— Совсем? — не верю я своим ушам, и он кивает.

— Совсем.

— А подумать я могу?

— Пожалуй, — поджимает он губы, — можешь думать, пока я буду тебя целовать.

И он не соврал. Поцеловал. Губы накрыл резко и заставил подчиниться мощному, почти жестокому напору языка и губ. Вторгался в жаркую глубину, заставляя трепетать все тело. Пальцами вплетается в волосы, оттягивает, причиняя легкую боль. И я выстанываю в рот, языком помогая доводить этот поцелуй почти до влажной схватки, совокупления. Руками сжимаю все еще голые плечи, царапаю ногтями, схожу с ума, и сама сажусь ему на колени, обхватываю ногами и трусь о огромный стояк.

Погибаю. Тону в чувствах.