В глубине Великого Кристалла. Все произведения цикла

– Лыш, помолчи, пожалуйста, – строго попросила маленькая Поля.

– Пожалуйста, – буркнул Лыш.

Грета и Света запели. Слаженно и ласково:

Моей далекой весточкеНе так легко дойти,Но ты, моя невесточка,Работай, не грусти…""Господи, как я мог забыть?.. Это же была мамина песня. Любимая.""

Грин помнил теперь мамино лицо, руки, запах ее волос. Ее голос. Тот, которым она пела вот это:

А если встанет в горле вдругНепрошеный комок,Ну что ж, моя Уралочка,Поплачь и ты чуток…Комка в горле не было, но щеки стали мокрые, Грин знал это и не стеснялся. Лишь бы песня не кончалась подольше… Но она кончилась. Такими вот словами:

…И сына светлым именемС тобой мы назовем…""…Когда подрастешь и, может быть, начнешь стесняться слишком ласковых имен, станем звать тебя Грин.""

Он глубоко вобрал в себя и шумно выдохнул воздух. Тыльными сторонами ладоней вытер щеки. И лишь тогда открыл глаза. Света спрыгнула с балки и опять села с ним рядом.

– Грин…

– Я вспомнил… – выговорил он, глотая последнюю слезинку.

– Ну… это же хорошо… Ты не горюй…

А он и не горевал. В печали его не было боли. Был в ней ласковый свет. А еще – тихая гордость: ""Значит, я все-таки не выдал письмо полностью "".

И чтобы не подумали, будто он в какой-то скорби и слезы его – горькие и безутешные, он заулыбался и – мало того! – решил малость подурачиться: мне хорошо, я даже весел, вот… И он стал наматывать вокруг шеи щекочущую мишуру, словно превращая себя в карнавального персонажа. Но эту шутку не успели оценить: послышался звук, будто лопнула электролампочка.

Через несколько секунд трагического молчания Грета произнесла голосом классной дамы (""ди кляссенфрау""):

– Этого следовало ожидать. Я предупреждала…

Никто никогда не узнал: случайно Лыш выпустил скользкий шар из пальцев или решил пожертвовать им, чтобы отвести внимание от заплаканного Грина (впрочем, эта догадка появилась позднее). Теперь Лыш повесил голову и сокрушенно рассматривал на половицах осколки. Остальные собрались в кружок и рассматривали тоже. Толя-Поля сели на корточки.

– Гуммираки не сдаются… – Заявил в руках у Поли лоскутный вождь, но как-то неуверенно…

– Хорошо, что здесь нет Любаши. Это был ее любимый шар, – не сдержала огорчения Света.

– Да ладно тебе… – шепотом одернул ее Май. Потому что хотя и жаль было шара, еще больше было жаль несчастного Лыша. В нем не осталось ни капли обычной сдержанной уверенности. Он встал на колени над осколками и смотрел на них, кажется, с горьким размышлением: ""Что тут можно сделать, как починить?""

Ничего нельзя было сделать. Лежала на доске половинка с уцелевшей жестяной головкой и петелькой, а вокруг нее сверкала чешуя мелких осколков.

– Можно будет повесить на елку половину, – предложил страдающий за Лыша Толя.