Любовь гика

Арти об этом не говорил, но я понимала, что ее речи много для него значат. Я была в полной растерянности. Почему он так радуется из-за какой-то дурацкой Альмы? Арти никогда не бывает таким счастливым после визитов своих скоротечных ночных подружек, во всяком случае, следующим утром, когда я приношу ему завтрак. Он стал работать еще упорнее, больше читать, его тошнило перед каждым выступлением, и часто он сам вызывал у себя рвоту. «Чтобы в голове прояснилось», – пояснял Арти. Каждое утро он проводил два-три часа в мастерской у Макгарка, они что-то планировали, обсуждали, экспериментировали со светом и звуком. Но никогда прежде я не видела, чтобы он улыбался так, как улыбался в тот период: мягкой, открытой улыбкой, без язвительной усмешки в глазах.

Альма начала проповедовать, когда мы прибыли в Мичиган. К тому времени у нее остались лишь половинки конечностей. Ноги были отрезаны по колено, руки – по локоть. Выглядела она лучше. Огромный живот никуда не делся, но она уже несколько месяцев сидела на вегетарианской витаминной диете, составленной доктором Филлис. Землистая кожа обрела хоть какой-то цвет, и число подбородков уменьшилось. Черты лица проступили заметнее, а тонкие жиденькие волосенки хоть и не сделались гуще, но уже не наводили на мысль о стремительном облысении. Альма повеселела, но ее жизнерадостность оказалась не менее раздражающей, чем былое жалобное нытье. Впрочем, разница все же имелась. Если плаксивая Альма вызывала гадливое отвращение, то веселая, довольная собой Альма была отвратительно гадкой.

– А с чего бы ей быть недовольной собой, этой ленивой колоде? – ворчала Лил. – Лежит, плюет в потолок, ее кормят с ложечки и всячески обихаживают. Когда моему Цыпе играть? Мальчику его возраста надо дурачиться и шалить, а не волноваться о том, хорошо ли этот пузырь кушает свою зеленую кашку, и не изводить себя страхом, что бедной тетеньке может быть чуточку больно! У всех остальных моих деток было время на игры, хотя они трудятся с малых лет.

С Альмой я не общалась. Насколько я помню, мы с ней не перемолвились ни словом после самого первого раза, в шатре Арти. Но я за ней наблюдала. К чести обеих надо сказать, что Альма до смерти боялась докторшу и не могла выдавить из себя ничего, кроме «да, мэм» или «нет, мэм», когда добрая Филлис находилась рядом. Цыпу Альма боготворила. Но он был ее обезболивающим, и я думала, что ее любовь к Цыпе стоила столько же, сколько любовь наркомана к наркотикам.

Проповеднический пыл Альмы вспыхнул и разгорелся в маленьких фабричных городках Мичигана. Перед началом представлений Арти рыжие выкатывали ее на сцену в инвалидной коляске и ставили рядом с аквариумом.