Гезат

Командиром обоих сократившихся легионов стал легат тринадцатого Луций Росций Фабат. Ему было сорок два года. Плотного сложения, но не толстый. Очень подвижен и болтлив. Постоянно потирает свой длинный и толстый нос, из-за чего кажется, что все время врет, хотя чаще говорил правду. К сожалению или к счастью, трагедии он не писал, к искусству был равнодушен, греческий язык знал плохо, так что точек соприкосновения у меня с ним не было. Общались редко и исключительно по службе.

Каструм мы оборудовали на холме неподалеку от Андематуна, столицы племени, и тоже на берегу реки, которой римляне дали название Матрона. Скорее всего, это Марна, приток Сены. По реке к нам часто приплывали торговцы из столицы и других поселений, а также из других племен, поэтому проблем с продуктами питания и товарами, производимыми в этих местах, у нас не было.

Зимовка проходила, как обычно. Я охотился и рыбачил. Жены готовили, шили, стирали, убирали, присматривали за детьми. Можно сказать, что зимой я полностью погружался в семейную жизнь со всеми ее плюсами и минусами. Лингоны относились к нам терпимо. Враждебных выпадов не было, даже косые взгляды не замечал. Может быть, потому, что считали меня кельтом. Впрочем, эбуроны тоже принимали меня за своего, но я частенько чувствовал исходящую от них враждебность, скрытую за маской безразличия или фальшивой улыбкой.

В начале января прискакал Кон в сопровождении трех воинов из своей турмы. Приехали налегке, только с припасами на несколько дней и оружием, с каким любой путник сейчас отправляется в дорогу. Остановились возле моего дома и спросили, где я, у Тили, которая во дворе снимала с веревки высохшее белье. Она ответила, что в доме, после чего декурион спешился и вошел, как обычно, без стука. Это единственное, чему я так и не научил своих починенных за несколько лет. Им просто непонятно, зачем стучать, если дверь открыта?!

Я сидел возле очага, в котором догорали сосновые полешки, сплетал запасную тетиву для лука. Старая потерлась, начала ворситься, несмотря на то, что постоянно натираю ее пчелиным воском. По другую сторону очага на двух овчинах, постеленных на земляном полу, возились, играя в дочки-матери, три мои наследницы.

Поздоровавшись с гостем, показал ему на низкий трехногий стульчик, стоявший рядом, а Синни сказал:

— Налей ему вина.

Кон сидел молча, пока она из пятилитрового глиняного кувшина наполняла трофейную бронзовую чашу с барельефом, который я сперва принял за подсолнух, о существовании которого здесь еще не знают, а потом догадался, что это стилизованное солнце.

Отпив одним глотком половину чаши, гость произнес мрачно:

— Есть разговор.

— Синни, сходи погуляй с детьми, — приказал я.