Герметикон

 — Они отупели от собственного могущества, совершенно потеряли гибкость, и обмануть их оказалось проще, чем бахорца.

— Я э-э… между прочим, бахорец, — чуть обиженно напомнил Мерса.

— После знакомства с тобой я стал по-новому смотреть на эту поговорку.

Алхимик задумался.

На фоне ярких друзей, привлекающих и внешностью, и поведением, Андреас Оливер Мерса выглядел даже не ""серой мышью"", а ""серой невидимкой"", делаясь совершенно незаметным, просто шагнув в сторону. Благодаря живости характера Оливер Андреас Мерса получал от окружающих больше внимания, однако ему приходилось прикладывать гигантские усилия для преодоления прирождённой невзрачности.

Худой и очень невысокий алхимик — из-за хилого сложения он казался ниже, чем был на самом деле, — имел почти треугольное, сужающееся к подбородку лицо, пересечённое сверху вниз горным хребтом здоровенного носа. Слева и справа от преграды лепились бусинки серых глаз, защищённые от мира линзами круглых очков, но взирающие на него, как правило, с печалью. Строгий чёрный костюм — в обычное время Мерса одевался с шиком владельца похоронного бюро — не пережил аварийной посадки паровинга, поэтому на Менсале алхимик вынужденно щеголял в грубых штанах, крепких цепарских башмаках и простецком тельнике некогда белого цвета, поверх которого надевал куртку, рубашку или рабочий халат.

Дешёвое облачение и погрубевшие манеры здорово изменили Андреаса, и теперь вряд ли кто-нибудь узнал бы в нём самого аккуратного студента Гинденбергского университета Герметикона, получившего докторскую степень из рук знаменитого магистра Озборна.

— Обойдёмся без национализма, — предложил Гатов. — На Бахоре, между прочим, такие ловчилы водятся, что тебе, Каронимо, и не снилось.

— Да я разве спорю? — Бааламестре потрепал Мерса по плечу: — Я хотел сказать, что поговорка, как выяснилось, лживая.

— Пожалуюсь Олли, — заявил Андреас, не сумев определить искренность толстяка. — Пусть э-э… он разбирается.

Павел хмыкнул — он знал, что любое недопонимание между Олли и Бааламестре заканчивается дружеской попойкой, — и осведомился:"

"— Что было дальше? — поскольку Каронимо до сих пор не закончил рассказ, отвлекаясь то на самолюбование, то на бутылку.

— Дальше они решили меня кинуть! — хихикнул Бааламестре. — Это было настолько предсказуемо, что мне даже стало стыдно за Менсалу: в моём представлении местные уголовники должны быть, — он театрально пошевелил пальцами, — умнее, что ли?

— С чего им быть умнее? — не понял Гатов. — Здесь тридцать лет идёт война, кто сильнее — тот и прав.

— Вот они и отупели, — подвёл итог Каронимо.