Герметикон

— Я должен уточнить, мессер.

— Капельки росы, которых касались игривые лучи благодатного солнца, напоминали волшебные фонарики сказочного народца.

— Я запишу в примечаниях.

— Дословно, пожалуйста.

— Конечно, мессер.

Беседа неспешно текла в удивительно подходящем месте: в стоящей у самой воды беседке. Банир ластился к серым камням фундамента, и негромкий шум прибоя помогал адигену припоминать мельчайшие детали исторического утра. Валентин, по обыкновению облачённый в строгий тёмный костюм, белую, как пустынное солнце, сорочку и перчатки, стоял у балюстрады, Помпилио же развалился в роскошном, щедро позолоченном инвалидном кресле, больше походившем на передвижной трон, чем на скорбное седалище. Надобность в нём отсутствовала, но на дер Даген Тура периодически накатывали воспоминания ""о временах, когда я был калекой"", и тогда Валентину приходилось браться за ручки кресла.

— Облачённый в белоснежную шёлковую сорочку, серые кавалерийские рейтузы и блестящие сапоги…

— Кавалерийские рейтузы, мессер? — Валентин удивлённо поднял брови.

Помпилио был умелым наездником — так требовало положение, — но с отвращением относился к верховой езде.

— Да, Теодор, кавалерийские рейтузы, — не терпящим возражений тоном произнёс дер Даген Тур. — Я долго вспоминал, в чём был одет, и внезапно понял: кавалерийские рейтузы. Белая сорочка, серые рейтузы и чёрные сапоги дают великолепную цветовую гамму центрального образа.

— Картина получится великолепной, мессер.

— Рад, что ты понимаешь. — Адиген почесал кончик носа. — Солнечные лучи ещё не коснулись ямы, и она казалась чёрным пятном у моих ног, ужасающей дверью в неизведанное. Распахнутый зев пугал палачей, они отворачивались, и тогда я предложил им завязать глаза…

— Расстрельной команде?

— Это была шутка, Теодор, — устало объяснил Помпилио. — Я пребывал в прекрасном расположении духа.

— Да, мессер.

— А ты всё портишь.

— Сожалею, мессер.

— Оставь… — Дер Даген Тур пошевелил пальцами, припоминая окончание предыдущей фразы, и продолжил: — Они отказались, и картина приобрела законченность: мой величественный взор против их бегающих глазок.

— Я вижу происходящее как наяву, мессер, — не стал скрывать камердинер, продолжая заносить подробности в блокнот. — Великолепное описание.

— Классическое образование, Теодор: риторике меня учили лучшие преподаватели Линги, а литературный вкус достался от матери.

— Да, мессер.

— Надеюсь, ты не упустил какой-нибудь важной детали?

— Потомки бы мне не простили, мессер.

— Хорошо, что ты это понимаешь."

"Помпилио считал эпизод расстрела ярчайшим событием путешествия в Линегарт, а потому рассказ о едва не случившейся экзекуции Валентин прослушал то ли сорок шесть, то ли пятьдесят два раза.