Ген Рафаила

"

"Данила Константинович Соловьев был образован, тих, нескладен и беззащитен. Часто приглашал Пелагею на танцы, держа в своей руке ее ладошку и несмело касаясь талии. В отличие от него, Алтан размашисто елозил своими лапищами по спине и попе Палашки, будто играл на аккордеоне. Данила был младшим специалистом в местном колхозе, отвечал за посевы рапса и пшеницы. Он много читал, любил говорить о литературе. Пелагея отвечала ему серьезно, следуя собственным конспектам и актуальной идеологии. С агрономом они обсуждали персонажей Шолохова, Островского, Катаева, Фадеева, Толстого. А с Оболенским – мыли кости почтальонше, фельдшерице, уборщице и повару. И какими бы разносторонними ни казались герои знаменитых авторов, закидоны современников, живущих по соседству, переплюнуть было невозможно. Ну вряд ли у Алексея Толстого местная прачка утопила бы в реке медвежью шубу мужниной любовницы (по стечению обстоятельств это оказалась шуба Палашки, хотя любовницей была некая Марфа), а кочегар ради экономии на похоронах сжег труп своего тестя в печи котельной. Жизнь виделась наряднее, цветастее и виртуознее книг.

Конечно, разница в словарном запасе двух ухажеров была колоссальной. Но Пелагея вышла замуж за косноязычного Алтана, годами потом анализируя – чем же руководствовалась в этом выборе хваткая девчонка в полосатой юбчонке? У Данилы изо рта пахло тиной, рукопожатие его было вялым, любовь – преданной, но унылой. Как освещение колхозного коровника. Никогда не погаснет, но ничего и не видно. Излучение Оболенского напоминало бенгальскую свечу. Радостно, бравурно, бессмысленно, сиюминутно. На это и повелась.

Возможно, Палашка никогда бы и не тужила о сибирском воздыхателе, если бы не грандиозный по своей кинематографичности случай. Они с Алтаном покидали Забайкалье. На рассвете на маленьком полустанке минуты на полторы должен был остановиться поезд до Куйбышева. Навьюченные как верблюды, она – в шубе из медведя (которую спасла-таки от утопления, вытащив багром), он – с проломленной башкой, прикрытой железной пластиной и заячьей ушанкой.

Задача была рассчитать, как встанет состав, чтобы в эти полторы минуты запрыгнуть в единственную открытую дверь восьмого вагона. Платформа была короткой, за ней тянулся долгий откос из щебня и гравия. Они разложились посередине перрона, ветер рвал шапки, поднимал в воздух шарфы и полы одежды.

Поезд наверняка опаздывал. На сколько – одному Богу известно. В их краях можно было прождать несколько суток. Но в билете стояли цифры – 8.55. Ровно в 8.50 вдали зашуршала щебенка. Из рассеянного тумана к ним скачкообразно приближалась человеческая фигура.