Фавориты Фортуны

Он умел владеть собой. Он скорее умер бы, чем вздрогнул, застонал, заплакал или как-нибудь по-другому выдал свои страдания. И когда пытка закончилась и прошло достаточно времени, чтобы боль утихла, Цезарь почувствовал облегчение. Ему даже понравился вид безволосого тела в серебряном зеркале, которое царь Никомед велел поставить в главных гостевых покоях дворца. Гладкий. И никакого чувства стыда. Поразительно голый. И вид даже более мужественный. Как странно!

Ощутив себя рабом, которому дали свободу, в тот же вечер он вошел в столовую с новым, приятным ощущением, которое отражалось на его лице и в глазах. Царь Никомед взглянул и ахнул. Цезарь в ответ подмигнул.

Полтора года он оставался в Вифинии, путешествуя по разным местам. Это была идиллия, которую он вспоминал как самый чудесный период жизни, пока не достиг тридцати трех лет и не пережил еще лучшее время. Цезарь посетил Трою, чтобы почтить своего предка Энея, он несколько раз навестил Пессинунт, возвращался в Византий. Он бывал везде, избегая лишь Пергама и Тарса, где Клавдию Нерону и Долабелле все-таки удалось остаться еще на один год.

Помимо добрых отношений с Никомедом и Орадалтис главная радость того этапа жизни Цезаря состояла в визите к человеку, которого он едва помнил, – к Публию Рутилию Руфу, двоюродному деду по материнской линии.

Родившемуся в один год с Гаем Марием Рутилию Руфу исполнилось семьдесят девять. Он много лет прожил в почетной ссылке в Смирне и все еще оставался активным и бодрым, как юноша, сохранив острый ум и едкое чувство юмора, какие были у его друга и коллеги Марка Эмилия Скавра, принцепса сената.

– Я многих пережил, – сказал Рутилий Руф, с радостным удовлетворением глядя на красивого молодого внучатого племянника."

"– Тебя это не угнетает, дядя?

– Почему это должно меня угнетать? Наоборот, это меня подбадривает! Сулла все пишет мне, чтобы я возвращался в Рим, и каждый наместник или чиновник, которых он посылает сюда, приходят ко мне лично и просят вернуться.

– Но ты не уехал.

– Я не хочу уезжать. Я люблю хламиду и греческие сандалии куда больше, чем любил тогу, и моя репутация здесь, в Смирне, намного лучше, чем была в Риме. Рим – неблагодарное и жестокое место, молодой Цезарь. Ты очень похож на Аврелию! Как она? Моя океанская жемчужина, найденная на илистых отмелях Остии… Я всегда называл ее так. Она овдовела, да? Жаль. Ведь это я свел ее и твоего отца. И хотя ты можешь этого не знать, это я нашел Марка Антония Гнифона, чтобы он был твоим наставником, едва ты вылез из пеленок. Тебя всегда считали необыкновенным, одаренным ребенком. И вот ты – в двадцать один год – дважды сенатор, герой войны! Ну и ну!

– Я бы не стал заходить так далеко, утверждая, что я уж такой герой, – улыбнулся Цезарь.