Февральская сирень

Одним движением Дмитрий бережно отпустил голову Максима обратно на землю, прыгнул к руке с ножом, отбросил в сторону Цезаря, в пасти которого остался довольно большой лоскут человеческой кожи, выбил нож и ударил, вложив в кулак всю ненависть, которая накопилась в нем за пять лет.

Он бил и бил, не видя ничего вокруг. Существо истошно орало, превращаясь в окровавленное месиво. Максим пришел в себя и с трудом сел, держась за горло. Цезарь радостно скакал рядом, облизывая ему лицо. А со стороны Осановского парка к ним бежали люди.

— Дим, ты его забьешь, — тихо сказал подоспевший первым Иван Бунин. — Дима-а-а! Все. Все закончилось. Отпусти ты его! — И жестко потянул Воронова за плечи.

Ничего не видя из-за кровавой пелены, стоящей перед глазами, Дмитрий позволил отвести себя в сторону. Его трясло, как при жестоком приступе малярии. Он пытался вглядеться в лицо, нет, не человека, а именно существа, пять лет назад разрушившего его жизнь и чуть не сделавшего это повторно, и не мог сфокусировать взгляд.

Как во сне, он видел, что существо поднимают с земли, защелкивают наручники и ведут в сторону полицейского «уазика». Что опергруппа начинает следственные действия в глубине оврага. Что медики, бережно обняв Максима за плечи, помогают ему выбраться из ямы и ведут к «Скорой». Что мелькает на белом снегу ярко-красное пятно пуховика бегущей к ним со всех ног Лельки.

— Сыночек! — Лелька подбежала к сыну и, плюхнувшись на колени, начала ощупывать его тревожными руками. — Сыночек, ты цел? — Заметив полосу на тонкой шее, она глухо вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Лель, все хорошо. — Подошедший Бунин обнял ее за плечи. — Вставай. Максиму больше ничего не угрожает. И вообще никому. Убийца взят с поличным. Димка его задержал.

— Это не я. Это Цезарь, — сказал Воронов, чувствуя, как рот наполняется слюной, кислой и горькой одновременно. Перед глазами у него промелькнул держащий преступника за горло пес и рука с ножом, чуть не лишившая его жизни. Согнувшись в три погибели в приступе рвоты, он чувствовал, как толчками вперемешку выходят из него боль последних лет и ужас последних минут. — Это Цезарь спас Максима, — повторил он, вытирая рот и поворачиваясь к ним. — Я спустил его с поводка, и он его нашел. И преступнику в горло вцепился. Если бы не он, я бы не успел. Я никогда не думал, что лабрадоры могут быть защитниками. А Цезарь смог.

Максим плакал, вцепившись в холку своей собаке и зарыв нос в его короткой шерсти. И Лелька плакала, обнимая обоих — пса и сына. И у Ивана Бунина как-то подозрительно блестели глаза. И сам Воронов вдруг почувствовал, что снова плачет.

— Ладно, поехали домой, — сказал Бунин. — Ребята тут все доделают. А показания я с Макса и дома возьму. — Он приобнял Максима за плечо.